РОЖДЕНИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО РОМАНА: КУЛЬТУРНЫЙ
КАПИТАЛ, СОЦИАЛЬНЫЙ КАПИТАЛ И ЛИТЕРАТУРНАЯ СТРАТЕГИЯ В КОНЦЕ XIX ВЕКА*
(Вопросы социологии, №1/2, 1993, С. 84-100.)
Для литературы 1880-1895 гг. характерна антинатуралистическая реакция, которая проводилась совместно поэтами (декадентами, а после 1888 г. — символистами) и романистами, называвшими себя, по крайней мере, в первое время, «психологами». Символизм, как и школа Парнаса, являлся лишь результатом нового видоизменения традиции искусства для искусства в поэзии[1]. Поэтому неверно было бы рассматривать враждебность символистов к натуралистам как новую данность в литературе. Отрицательное отношение последователей Малларме к крупным тиражам произведений Золя было всего лишь возобновлением той неприязни, которая наблюдалась уже в эпоху раннего Парнаса и которую выразил, в частности, Леконт де Лиль в своем предисловии к «Античным поэтам». Речь идет о конфликте (если отвлечься, насколько это возможно, от конкретных людей), связанном с противоположностью позиций, занимаемых в литературном поле. Этот конфликт в плане выбранных эстетических принципов, отражает объективную дистанцию, разделяющую поэтическое поле, в значительной степени автономное (начиная с 1960 г.), развивающее еще более свою автономность в последующем, с одной стороны, и очень продуктивное поле театра, ежедневной прессы (в противоположность мелким литературным журналам), а после 1875 г. натуралистические романы, с другой стороны. Максимальное расстояние между позициями объясняет тот факт, что поэзия символизма и натуралистический роман строятся на антиномичных принципах. Оно дает объяснение и обороту, который принимает соперничество между двумя категориями литераторов: сугубо ироничное презрение натуралистов[2] вызывало то, что символистам нечего было противопоставить, кроме высокомерия, принявшего принципиальный и системный характер, и злословия[3], выражающих лишь чувство немощности.
Споры между «психологами» и натуралистами были более ожесточенными, во всяком случае, более точными и узкоспециальными; это, скорее, следствие того, что ставка делалась здесь в первую очередь не на первенство вообще, а на господство в одной области — в данном случае в жанре романа.
Это первая причина, приводящая к мысли о том, что конкуренция, возникшая после 1880г. между школой Золя и романом психологического толка не может иметь то же объяснение что и полемика, которая противопоставляет символистов и натуралистов. Другое соображение аналогичного характера: в то время как символизм, по мнению Жака Летева[4], изгоняется из большой прессы до 1891 г. (что является следствием законов функционирования поэтических полей и ведет к созданию мелких поэтических журналов), «психологические» противники натурализма располагают с самого начала двумя значительными трибунами. Речь идет о консервативном и престижном «Ревю де де монд» и о «Нувель ревю», основанном в 1879 г. м-м Адам, которая поддерживала в это время тесные связи с республиканцами, находящимися у власти. В «Ревю де де монд» пишут Поль Бурже, опубликовавший в 1873 г., в возрасте 21 года, статью под заголовком «Реалистический роман и пиетистский роман», и особенно Фердинан Брюнетьер, который проводит мощную критическую кампанию против натурализма после 1875 г., будучи назначенным на пост секретаря этого издания по рекомендации Бурже. «Ревю де де монд» публикует также очерки Эжена-Мельтиора де Вогюэ, посвященные Тургеневу, Толстому, Достоевскому и Гоголю, объединенные в 1886 г. в сборнике «Русский роман», который знаменует собой, по мнению литературоведов, один из главных моментов психологической реакции. В «Нувель ревю» появляются первые произведения Пьера Лоти: «Женитьба» Лоти (1879 г.) — прелюдия к сотрудничеству, которое продолжалось до 1899 г.[5], и десять критических очерков Бурже, которые будут собраны в «Эссе» (1883) и «Новые эссе о современной психологии (1885). Если добавить к этому, что два надежных союзника психологического движения, Анатоль Франс и Жюль Лемэтр, занимали главенствующие позиции в большой парижской прессе (первый становится литературным критиком в «Тамп» в 1886 г., а второй является драматическим обозревателем «Журнал де деба» с 1884 г. и следует за новыми поступлениями в «Ревю бле»[6]), то можно предположить, что власть и связи, которыми располагали эти писатели складывались в один из факторов, дающих объяснение их оппозиции натурализму.
Такая интерпретация подтверждается изучением социокультурных характеристик, которые отличают натуралистов от «психологов». Для их сравнения были составлены два списка писателей на основе различных перечней, взятых в «Анкете о развитии литературы» (1891) Жюля Юре.
Юре при оформлении своей анкеты перечисляет шесть имен писателей, называя их «психологами». Речь идет о Франсе, Лемэтре, Роде, Барресе, Камиле де Сент-Круа и Эрвье. Второй список имен принадлежит Анатолю Франсу, который, говоря в своем интервью о движении, призванном прийти на смену натурализму, называет имена Бурже, Барреса, Лоти, Рода, Ле-мэтра. Третий перечень шести имен сделан Адриеном Ремаклем, отнесенным Юре к «декадентам и символистам». Он включает Бурже, Рода, Дежардена, Лемэтра, Барреса, Франса. Списки свидетельствуют о том, что существовал определенный социальный образ психологического движения к моменту проведения анкеты Жюля Юре, это подтверждается в интервью противников романистской школы. Несколько имен привлекают всеобщее внимание: Баррес, Бурже, Дежарден, Франс, Эрвье,
Лемэтр, Лоти, Род, де Вогюэ. Я добавил имя Брюнетьера, который мне представляется самым верным союзником романистов-психологов между 1875 и 1889 гг. Разумеется, говорить о некой однородности перечисленной группы было бы неуместно, однако ее члены сохраняли взаимную поддержку. Эти связи то усиливались, то слабели, в зависимости от ситуации, но писателей объединяла враждебность натурализму.
Таким же образом был составлен список авторов, названных в 1891 г. «натуралистами». К шести авторам «Вечеров в Медане» (1880) — Юисман, Сеар, Энник, Мопассан, Алексис и Золя — добавлены имена писателей, представленных Жюлем Юре как «продолжатели натурализма», т.е. тех, кто был назван два или более раза в интервью с их собратьями по перу (Ажальбер, Боннетен, Декав, Жеффреза, Гиш, Мирбо, Маргеритт, Рони). Несмотря на различие идей, провозглашаемых этими писателями, группа, которую они составляют, объединена одним принципом — неприязнью к психологическому роману. Вследствие этого оправданно сравнить характеристики обеих школ.
Сравнение дает возможность убедиться, что авторы-психологи отличаются от соперников-натуралистов рядом социальных и идейных достоинств. В то время, как первые ученики Золя и его подражатели из второго поколения натуралистов являются в большинстве своем выходцами из мелкобуржуазных семей (служащих, мелких коммерсантов, ремесленников, мелких рантье), которые не смогли им обеспечить овладение достаточным уровнем культуры, и чаще всего они испытывают затруднения, связанные с провинциальным происхождением, недостаточным образованием (в прошлом — учеба в плохих школах, только среднее или незаконченное высшее образование), авторы, относящие себя к психологической школе, происходят из более благоприятной в социальном и культурном отношениях среды: старая армейская и дипломатическая аристократия (де Вогюэ), буржуазия университетская (Бурже, Дежарден), интеллектуальная (Брюнетьер, сын выходца из Высшей Политехнической школы, и Баррес, сын выходца из Центральной школы), коммерческая (Эрвье). Писатели мелкобуржуазного происхождения, путь которых детально описан ниже, характеризуются относительно хорошим воспитанием в культурном отношении, т.к. Род и Лемэтр — сыновья учителей, а отец Франса — продавец книг на набережной Сены. Лоти, отец которого был секретарем в мэрии города Рошфора, мог бы показаться исключением, если бы все биографы не отмечали тот факт, родители не жалели средств на образование сына и овладение им культурой, что не наблюдается никогда в биографиях натуралистов и что прослеживается в семье Пьера Лоти и в других поколениях[7]. Другое отличие образования психологов от образования натуралистов ¾ первые все без исключения, начиная со старших классов средних школ (Лоти в лицее им. Генриха IV, Бурже и Брюнетьер ¾ в лицее им. Людовика Великого (они были одноклассниками), Лемэтр ¾ в лицее им. Карла Великого) учились в Париже, либо закончили высшее учебное заведение. Лемэтр и Дежарден окончили Высшую педагогическую школу и были агреже. Бурже изучал греческую филологию в высшей школе и получил, как и Род, звание лиценциата гуманитарных наук, де Вогюэ изучал археологию, Эрвье имел степень лиценциата юридических наук. Баррес записался на юридический факультет, но, кажется, учебу не закончил.
Чтобы объяснить, в чем заключаются социологические корни оппозиции «натуралистов» «психологам», недостаточно сравнить их социальное происхождение и образование (что литературоведы обычно и не делают): нужно еще соотнести выведенные дифференциальные характеристики с «полем объективных возможностей»[8], в котором эти характеристики проявляются в форме литературной практики. С этой целью из целого ряда определений, характеризующих литературное поле между 1875 и 1890 гг., мы остановимся на трех моментах, которые представляются особенно значимыми в данном случае. В первую очередь следует отметить быстрое развитие жанра романа, что выражалось в росте количества названий, публикуемых ежегодно (в среднем 621 в 1876-1885 гг. против 246 в 1840-1875 гг.), и особенно ¾ в значительном увеличении тиражей: в 1882 г., через пять лет после первого появления, «Западня» Золя печатается более чем в 100 000 экземпляров. Такое количественное развитие, характерное для последних лет Второй империи и связанное с увеличением числа учащихся средних учебных заведений в ту эпоху, предстает как явление фундаментальное, которое формирует у писателей осознание своих задач: Брюнетьер пишет в начале своей карьеры о проблемах романа, т.к., по словам Виктора Жиро, он понял, что «поскольку никакой другой жанр не пользуется таким успехом и, как следствие, такой плодовитостью, как роман, то для того, чтобы научить понимать литературное произведение вообще, а также воздействовать на вкусы и мысли широкой публики следует возродить в сознании писателей и читателей подлинное понятие романического произведения»[9].
Тем не менее, совпадающие признаки приводят к мысли о том, что эта ситуация воспринималась современниками с такой остротой именно потому, что контрастировала с беспрецедентной перенасыщенностью в поэзии: количество сборников стихов, указанных в библиографии Лорентца, достигает 93 в 1873 г., 128 в 1879 г., 225 в 1887 г. Столь внезапный рост, который резко отличается от относительной стабильности продукции в течение 20 предыдущих лет (предположительно в 1856 г. было опубликовано 69 сборников) соотносителен с увеличением количества кандидатов на поэтическое признание: 41 новый поэт появляется в библиографии между 1876 и 1885 гг., и 66 ¾ между 1885 и 1890 гг. Известно, что поэзия после 1880 года ориентируется в основном на академически выборы, и традиционный дух соревнования остается очень сильным (первый «Современный Парнас», вышедший в 1866 г., насчитывал 37 поэтов, четверо из которых стали членами Французской академии)[10], поэтому можно считать, что приток новых поэтов после 1875 г. лишь усиливает расхождение, уже существовавшее ранее между карьерой ожидаемой и карьерой вероятной литераторов, вступивших на этот путь. К тому же увеличение тиражей не компенсирует усиления конкуренции: в последней трети XIX века тираж сборников ¾ несколько сотен[11], в лучшем случае ¾ несколько тысяч экземпляров[12], а время успешных изданий Ламартина казалось окончательно прошедшим[13].
Противоположная эволюция поэзии и романа в количественном отношении не сопровождается, однако, до 1885 г. никаким изменением в иерархии литературных жанров. В порядке легитимности роман продолжает оставаться на низшей ступени, а господствующую позицию, как и в эпоху романтизма, занимает поэзия, которая продолжает получать со школой Парнаса неоспоримое признание Академии между 1881 и 1886 годами. Следовательно, все происходит так, как если бы в годы, когда создается коалиция психологических романистов, продолжала существовать иерархическая структура, зависимая от прежних социальных условий производства символических благ. В этом заключается вторая основная характеристика литературного поля в 1880-е годы.
Описание дополним двумя именами, которые почти официально воплощают в это время большой интеллектуальный (и не только литературный) успех. Речь идет о Тэне и Ренане, членах Французской академии соответственно с 1878 г. и 1876 г. Ренан, кроме того, был назначен администратором Коллеж до Франс в 1883 г. (он был отстранен от этой должности во время Второй империи полсе скандала, связанного с его «Жизнью Иисуса»).
Как пишет Пьер-Анри Петибон, Тэн и Ренан «в этих 1880-1881 гг. …были мозгом Франции, и серьезное поколение, над которым они возвышались, наделяло их полными духовными полномочиями… Это, прежде всего ‘учителя’[14]. Важность символического капитала, которым владели после 1880 г. эти две личности, является третьей основной характеристикой поля отношений, в котором действуют ‘психологи’».
Принимая во внимание объективные условия творческого пути каждого из интересующих нас авторов, рассмотрим успех школы психологического романа как результат стратегии реконверсии. Те, кто постарше, как Франс, родившийся 1844 г., или Бурже (1852 г.р.), публикуют несколько сборников парнасских стихов. Франс: «Золотая поэзия» (1873) и «Коринфская свадьба» (1876); Бурже: «Беспокойная жизнь» (1875), «Эдель» (1878), и «Признания» (1882). Де Вогюэ, родившийся в 1848 г., тоже начинает писать стихи, которые никогда не опубликует. Жюль Лемэтр (1859 г.р.), напротив, пытался сделать поэтическую карьеру с болим упорством: «Медальонов» (1880) и «Небольших восточных мотивов» (1882), он выступает в роли подражателя Сюлли-Прюдома, которому посвящает несколько стихотворных пьес. Что касается более молодых «психологов», Эрвье (1857 г.р.) и Барреса (1862 г.р.), то отмечено их присутствие после 1881 г. среди завсегдатаев второго салона Леконта де Лиля[15]; это может означать, что они усматривали в какой-то момент шанс стать последователями авторитетного старшего собрата. С другой стороны, известно, что в своих «Чернильных пятнах», публикуемых с ноября 1884 г. по февраль 1885 г., Баррес предстает как союзник молодой символистской поэзии. Впрочем, все эти авторы были наделены такими социокультурными характеристиками[16], которые подходили для поэтической карьеры. Но все происходило так, что они как бы отворачивались более или менее быстро от того жанра, где объективные возможности их успеха уменьшались с каждым годом.
Отмечается наибольшая значимость социальных, а точнее, морфологических факторов в реконверсии, когда писатели вынуждены были отказаться от практики престижной, но не имеющей выход, и когда они рискнули отдать предпочтение роману ¾ жанру, широко распространенному и официально не менее почитаемому. Это передвижение в литературном поле может быть приближено к явлению университетской подвижности, которое Джозеф Бен Дэвид и Рэдалл Колинс относят к зарождению научной психологии, возникшей как дисциплина в немецком университетском поле в конце XIX века[17]. Действительно, в обоих случаях люди перемещаются их поля, признанного более возвышенным (поэзия как жанр, психология как дисциплина) к полю с более низким статусом, где соревновательные условия лучше (соответственно, роман и философия). Бен Дэвид и Коллинс показали на пример Вундта, а также Фрейда и Пастера, как такие перемещения в университетском поле могли способствовать интеллектуальным изменениям в нем: индивид, перемещающийся ниже, не отрекался от своего отождествления с исходной группой и принимался, как следствие, за поднятие престижа нового поля своей деятельности. Представляется, что подобный процесс явился следствием реконверсии писателей, потерявших надежду на успех в поэзии, и отразился на развитии самого романа.
СОЦИАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ДВУХ ГРУПП АВТОРОВ
|
|
ПРОФЕССИЯ
ОТЦА |
||
|
НАТУРАЛИСТЫ И ИХ ПРОДОЛЖАТЕЛИ |
Народные слои мелкая буржуазия |
Средняя буржуазия |
Крупная буржуазия, аристократия |
|
Ажальбер: земледелец |
Алексис: нотариус |
|
|
|
Боннетен: служащий на телеграфе |
Энник: офицер |
||
|
Жеар: зам. начальника вокзала |
П.Маргеритт - офицер |
||
|
Декав. гравер |
Мопассан: рантье |
||
|
Жеффруа: (1) |
Мирбо: офицер сани- тарной службы |
||
|
Гиш: коммунальный
фи- нансовый инспектор |
|
||
|
Юисман: ремесленник- художник |
|
||
|
Рони: торговец галанте- рейными изделиями |
|
||
|
Всего 14 |
8 |
6 |
0 |
|
РОМАНИСТЫ-ПСИХОЛОГИ И ИХ СОЮЗНИКИ |
Франс: книготорговец |
Баррес: собственник, бывший инженер, выпускник
Центральной школы |
Эрвье: негоци- ант |
|
Лемэтр: учитель |
Бурже: преподаватель
высшей школы |
Де Вогюэ старая
аристократия, землевладелец |
|
|
Лоти: секретарь в
мэрии |
Брюнетьер: офицер, выпускник Высшей политехнической школы |
|
|
|
Род: торговец книгами |
Дежарден: преподаватель
Коллеж де Франс |
|
|
|
Всего 10 |
4 |
4 |
2 |
(1) Профессия отца Жеффруа с точностью не указана ни одним из его биографов. Но совпадающие указания (скромный семейный доход, бретонское происхождение, прибытие в Париж, чтобы найти работу) позволяют утверждать, что он относился к мелкой буржуазии.
|
ОБРАЗОВАНИЕ |
|||
|
Не
бакалавры |
Бакалавры |
Законченное
высшее образование |
Профессиональное
положение между 1880и1890г.г. |
|
Боннетен Декав Рони Золя |
Жеар Жеффруа Гиш Энник Юисман Маргеритт Мопассан Мирбо |
Ажальбер и Алексис
имели ученую степень лиценциата юридических наук |
7 канцелярских служащих,
в банке (2) или в министерствах (5) Все романисты
занимаются журналистикой, это главный источник дохода Алексиса, Боннетена (до
1894 г.) Жеффруа (после 1880 г.), Мирбо, Рони 1 адвокат (Ажальбер) 1 рантье (Энник) 1 писатель (Золя) |
|
4 |
8 |
2 |
|
|
|
Баррес Франс |
2 лиценциата гуманитарных наук
(Бурже и Род) 2 доктора (Брюнетьер
и Лемэтр) 1 агреже (Дежарден) 1 лиценциат юридических наук (Эрвье) 1 дипломированный
специалист по египтологии (де Вогюэ) 1 выпускник мореходной школы
(Лоти) |
1 библиотекарь (Франс) 1 офицер (Лоти) 3 преподавателя
высшей школы: — Брюнерьер, преподаватель Высшей педагогической школы с 1886
г. — Род, преподававший в Женеве с 1886 г. — Лемэтр, оставляет университет в 1884 г. 1 преподаватель
средней школы (Дежарден) 2 высокопоставленных
сановника (Эрвье, де Вогюэ, до 1882 г.) 2 писателя (Баррес,
Бурже), материальное положение которых зависело от их произведений, начиная с
1890 и 1886 гг. |
|
0 |
2 |
8 |
|
Действительно, чтобы преодолеть кризис собственной идентификации, проявлявшейся в результате реконверсии, такие авторы, как Бурже, Франс или Баррес, перейдя к роману, стремились поднять его культурный престиж и применяли с этой целью в своем творчестве технику символистов, которой психологический роман обязан своими главными характеристиками. Поскольку термин «психология» есть общая категория, связанная в восприятии современников с именем Тэна, который впрочем, не отрицает, что полностью посвятил свое творчество психологии[18], то, очевидно, сам факт соединения, даже в формулировке, романа и психологии, способствует повышению престижа романа: второй термин возвышает, выправляет и даже некоторым образом отменяет первый. Именно по такой логике следует интерпретировать все ссылки, которые позволили романистам-психологам войти в литературное поле в качестве наследников Тэна и Ренана[19]. Принимая во внимание концентрацию интеллектуального капитала этих двух личностей вокруг положения и произведений романистов-психологов, мы поймем тот интерес, который представляет для новой школы романа такая позиция. Та манера, в которой последователи выражают свою зависимость от учителей, подтверждает, что эта зависимость соответствует в принципе стратегии наследования, а не только интеллектуальному родству личностей. В самом деле, можно проследить, что подчеркнутое восхищение, которое требовалось для выражения законного почитания («Г-н Тэн — это наш профессор психологии, почитаемый отец аналитиков»[20]), сосуществовало с проявлениями дерзости, пронизанной нетерпением наследования. Таков же, очевидно, и смысл появления в 1888 г. маленькой книжечки с названием «Восемь дней у господина Ренана», в которой Баррес иронизирует многозначительно над административными постами, занимаемыми Ренаном, больше, чем над произведениями философа. По замечанию П. Петибона, «Ренан в «Восьми днях» — это не Ренан «Происхождения христианства» или «Corpus inscriptionum», а Ренан, обедающий в городе, произносящий речь в Институте, Ренан на Кельтском обеде или в «Фигаро»[21]. Объективная правда отношений, связывающих романистов-психологов с Тэном и Ренаном, выражается также в двусмысленности литературной формы пародии, в которой блистал Жюль Лемэтр, ставший, по словам Жиро[22], «быстро» известным после появления в «Ревю бле» 10 января 1885 г. особенно удачной пародийной статьи. Как стилистическое упражнение, пародия на мастера, сделанная учеником, есть одновременно утрата отношения к мастеру как к святому и утверждение способностей ученика быть равным ему.
Все эти данные показывают, что романисты-психологи обладают объективными качествами, позволяющими им успешно продвигать свое дело в том смысле, что их социокультурные характеристики соответствуют требованиям стратегии, которую подсказывают составляющие успеха карьеры. Долгие годы учебы этих авторов — все прошли через класс философии, а Дежарден, Брюнетьер и Лемэтр учились и на подготовительных курсах — развили в них вкус к общим идеям и к анализу: условие, которое в обстановке литературного поля эквивалентно овладению интеллектуальным наследием. С другой стороны, поскольку Баррес, де Вогюэ или Бурже аккумулировали культурный капитал с раннего детства, они смотрят на способность к наблюдению с той же снисходительностью, которая в принципе проявляется у ученика, имеющего хорошие оценки по сочинению, к учебному материалу «для запоминания». И когда Бурже объявляет, что у него «посредственная способность к воскрешению в памяти форм», и наоборот, что он с легкостью вспоминает даже самые слабые эмоции и совсем не способен заинтересоваться кем-либо, не представляя себе его манеру чувствовать, его вкусы и отвращение к чему-либо, его удовольствия и переживания»[23], нет никакого повода сомневаться в его искренности, даже тогда, когда это утверждение представляет собой аргумент против эстетики, разработанной Золя и применявшейся его последователями. Именно по этой логике может быть проанализирована функция социального капитала: когда Эрвье, Баррес или Франс помещали романные интриги в «высшее общество», которое им было близко, потому что они либо из него вышли, либо были в него введены, разрыв с натурализмом становится необходимым, т.к. этого требовали их стратегия и их положение в социальном смысле слова, а также модель культурного престижа, как она была установлена во второй половине XIX века. Иначе говоря, та светскость, которую проявляют романисты-психологи, отражается одновременно на их внешности, на способе завоевания символической власти, на их творческих возможностях, а также на склонности к анализу. Баррес утверждал, что, например, «в душе императрицы, смещенной с трона, которая познала и славу, и падение, происходит гораздо более ожесточенная и интересная для анализа борьба, чем у домохозяйки, муж которой обычно возвращается пьяным и бьет ее»[24]. Баррес иллюстрирует, таким образом, постулат эстетики психологического романа, который состоит в том, что интерес, который представляют персонажи романа, зависит от их социальной принадлежности.
1872. Бурже излагает в первый раз свою теорию психологического романа, пользуясь терминологией, заимствованной у современной науки (выражения подчеркнуты мной).
«Когда любят так, как любишь ты, мой дорогой Эрель, с такой же пытливой страстью, человеческую душу, когда хотят, как ты, подвергнуть ее опытам, тогда психологический роман оказывается полным возможностей, особенно если его задумывают, как это делаешь ты, как жанр нравственный, обращенный к душе, без излишеств, почти без событий. Может быть, он является единственным средством эксперимента, которым располагает психологическая наука? Если бы мне хватило мужества, я бы извлек из этих замечаний совсем новую концепцию романа Я бы на него не смотрел как на произведение искусства, так же, как анатомический рисунок не относится к предметам живописи. Я бы не рассматривал его и как простой описательный анализ, даже если это описание велось бы с научной строгостью. Я видел бы в нем, скорее, работу воображения, которая проверяет гипотезы о душе в течение всего рассказа». (Bourget P. Lettres à son ami Herelle. Citée par M. Mansuy. Un moderne, Paul Bourget, de 1'enfance au disciple, Besancon Imprimerie Jacques et Demontrond, 1961. P. 154).
1882. В статье, взятой из своих «Эссе о современной психологии». Бурже критикует детерминистскую гипотезу, на которой базируется психология Тэна:
«Если предположить, что хоть одно явление нравственной жизни не предопределено каким-то одним или несколькими предшествующими явлениями, иными словами, что существует спонтанность и свобода в душе в обычном смысле слов, то все строение рушится. Это уязвимое место доктрины. Эта психология хорошо построена как наука, но она основана на постулате метафизики»
1882. «Непоправимое». Эта новелла использует в первый раз концепцию, изложенную ранее (11 лет назад). Бурже заимствует некоторые мысли у Тэна, в частности, «Разума» (1870), а также у Рибо, у которого он анализировал «Современную немецкую психологию» (1879) и «Болезни памяти», (1884).
1882. В посвящении Андре Корнели Бурже представляет свое произведение как «роман, написанный на основе современных данных науки о сознании», «схему духовной анатомии».
1889. «Последователь». Бурже выступает в роли защитника религиозного чувства и говорит об опасностях науки, «методики, индукции, сложностей в рассуждении».
Письмо Тэна Бурже: «Простите мне мою оппозицию; я могу объяснить это тем, что Ваше письмо затронуло то, что мне ближе всего».
Окончание процесса. Психология, определяемая вначале Тэном как направленная против спиритуализма («наука будет заниматься душой») и используемая романистами-психологами как научная порука (чтобы одолеть с помощью натуралистов законность естественных наук), стала в своей романной форме самим выражением спиритуализма (душа как ценность, которую необходимо охранять от посягательств науки).
Чтобы попытаться найти объяснение такой эволюции, которая вписывается в рамки общих изменений в литературном поле, надо принять во внимание несколько факторов.
—
сложный характер психологии Тэна, соединяющей элементы научной философии
(признание важности фактов, эксперимента) с понятиями, связанными с более
старой традицией литературной психологии (характер, способность, свойство). TJH сам подготавливает
переход своей психологии в поле романа, выражая восхищение Стендалем («самый
большой психолог XIX
века») и утверждая, что описания «великих романистов так же трудны, как и у
психологов, они понятны» («Французские философы 19-го века». 1-е изд., 1857) (Les philosophes français
du 19-e siècle, 1-ère édition de 1857).
— принятие положений Тэна интеллектуальным полем, что ведет к затуманивайте первого значения психологии: от непримиримой оппозиции Империи (и ее университетской философии, кузинизма) Тэн переходит к более нюансированному отношению после 1860 г. перед тем, как принять вид (после 1870 г.) клерикального и реакционного мыслителя
— можно объяснить тягу психологов-романистов к спиритуалистской интерпретации психологии с помощью следующих переменных:
— религия семьи, все писатели — крещеные, вышедшие из семей ревностных католиков или протестантов (Род, Лоти) Биографы настаивают на набожности матерей Рода, Лоти, Брюнетьера, Барреса, отцов Анатоля Франса, Лемэтра;
— учебные заведения, в которых они учились» половина (Баррес, Эрвье, Франс, Лемэтр, де Вогюэ) посещала религиозные учебные заведения;
— политические взгляды и религия только Дежарден, Эрвье, Франс будут дрейфусарами. За исключением Эрвье и Франса, эти писатели афишируют свои симпатии к католицизму (Лемэтр, Род) или открыто исповедуют принадлежность к этой религии;
— характеристики литературного поля, от которых зависит интерпретация психологии Тэна, и, в частности, условия работы, которые и сегодня определяют литературную продукцию, необходимость писать много, индивидуализм, в результате — возврат к самоанализу, в то время как Тэн отвергал такой подход (в предисловии к «Разуму»). То, что было методом, становится жизненным правилом («культ моего я» Барреса — это преобразование понятия «главного свойства» Тэна). В университетском поле, где структура идеологических оппозиций другая, где условия работы другие, наследство Тэна давало совсем иную эволюцию, психология здесь представляла собой позитивную науку, вразрез с традицией умозрительной философии (создание в 1889 г. первой психологической лаборатории, зависимой от Коллеж де Франс, работы по экспериментальной психологии Бине измерение продолжительности психологических процессов, интенсивности ощущений и т. д.
Социальный капитал, мобилизованный
писателями-психологами
Известно, что стратегия реконверсии, описанная выше, имела успех: в 1888 г. де Вогюэ принят во Французскую академию, за ним — Лоти (1891), Брюнетьер (1894), Бурже (1895), Лемэтр и Франс (1896), Эрвье (1900), Баре (1906). Эдуард Род, по совету Бурже, отказывается менять национальность (как это сделал другой швейцарский писатель Шербюлье, получивший гражданство в 1880 г. и избранный в 1881 г.) для того, чтобы иметь возможность быть избранным. Для объяснения процесса реконверсии после сказанного о социальных условиях его протекания необходимо напомнить о возможностях, которыми располагала новая школа при своем возникновении. Ее самый верный союзник, Брюнетьер, занимал пост секретаря редакции «Ревю де де монд» (ее директором он станет в 1893 г.), 18 сотрудников которой являлись членами Французской академии[25]. С другой стороны, Лемэтр в «Журналь де деба» и Франс после 1886 в «Тамп», а до этого в «Универ иллюстре» занимают посты, позволяющие им легитимировать литературную деятельность путем взаимных похвал, не оставшихся незамеченными современниками. Так, Франс прославляет талант Жюля Лемэтра, который в свою очередь без всяких колебаний заверяет, что мышление Франса «слагается из всей интеллектуальной работы столетия»[26]. Именно этот символический капитал служит стартовой точкой для формирования данной группы писателей: молодое поколение романистов-психологов, восхищаясь положением своих старших товарищей, способствует его укреплению, последние же взамен облегчают карьеру своих молодых последователей (приведём в этой связи выражение из письма Барре Анатолю Франсу: «Остаюсь вашим молодым последователем»)[27].
В 1887 г. Брюнетьер даже начинает угрожать своей отставкой с поста секретаря, если проза Эрвье, уже однажды отвергнутая, не будет опубликована в «Ревю де де монд». Эти позиции, занятые в прессе, дополняются поддержкой со стороны религии и политики. В противоположность натурализму, психологизму удается найти сторонников в лице католической церкви при посредничестве Эжена-Мельтиора де Вогюэ, который в 1891 г. добивается у Папы частной аудиенции для Дежардена. Факт слияния религиозной и культурной законности — значительное событие своего времени. Это произошло вследствие того, что защитники спиритуализма составили большинство во Французской академии, находившейся под сильным влиянием католической партии.
Еще одним важным аргументом данной литературной стратегии является то, что такие авторы, как Бурже, Брюнетьер, Лоти, поддержанный при избрании монархической фракцией академиков, а также де Вогюэ выражают поддержку политических партий консерваторов и реакционеров, достаточно представленных в Академии. Чтобы дополнить рассуждения по поводу социального капитала, мобилизованного этими писателями, необходимо отметить, что де Вогюэ занимал должность секретаря посольства в Санкт-Петербурге с 1876 по 1882 гг. (именно в должности дипломата он был избран в 1888 г. в Академию) и что Брюнетьер назначается в 1886 г. на должность доктора наук в Высшей педагогической школе (ENS). He вызывает сомнений, что это положение, из которого Брюнетьер в свою очередь извлекает пользу, выступая в роли «проводника молодежи»[28] после смерти Тэна и Ренана (соответственно 1893 и 1892 гг.), способствует возрастанию значения его литературных привязанностей.
В деле узаконения романа необходимо подчеркнуть роль, выполняемую парижскими салонами, в которые Эрвье сохранил право на вход, о