Бернар Пюдаль

Коммунистические руководители. От «сына народа» к «учителю масс»* (Опубликовано: Социологические исследования, №11, 1997, №1, 1998)

 

 

Французская коммунистическая партия (ФКП) отличается от всех других политических образований исключительно высокой долей рабочих в составе своих кадровых политиков. Вопреки тому, что вероятность осуществлять политическую власть увеличивается по мере подъема вверх по социальной иерархии, ФКП удалось противостоять тенденциозному выдавливанию из политического поля, жертвами которого как правило становятся представители народных классов[1]. Эта черта обязана политике отбора, продвижения и формирования рабочих кадров, которая восходит к периоду большевизации ФКП (1924)[2] и которая с тех пор не переставала быть предметом неусыпного бдительного внимания со стороны руководящих инстанций этой партии. Всякий раз, когда подобная бдительность не срабатывала под воздействием высокого прилива принимаемых в партию, который грозил привести к преобладанию другого тип пополнений (1936-1938; 1944-1947; 1970-1978), руководство ФКП без промедления пресекало этот приток, пытаясь использовать с выгодой его политические результаты (проникновение в новые сегменты политического пространства, использование во время избирательных компаний новых сторонников и т.п.) Эта дискриминирующая черта является отличительным знаком ФКП, ярлык «рабочий» кочует по всем формам коммунистической пропаганды, от общепринятых выражений («рабочая партия», «партия рабочего класса») до поучительных биографий («Сын народа Морис Торез, От завода до Национальной Ассамблеи», Гюстава Ансара), социалистических романов («Ты будешь рабочим» Жоржеты Гоген-Дрейфюс, 1934)[3] и, в целом, всех более или менее сдержанных форм прославления рабочих. Франсис Понж не без основания полагал, когда отмечал, что в словаре персоналий Сталин фигурировал бы «во френче и фуражке», которые его столь показательно отличали от других[4].

В отличие от этих разнообразных славословий противники ФКП и многочисленные аналитики также отмечают, явно или скрыто, но уже о знаком минус, данную характеристику коммунистических активистов и руководителей, подчеркивая их посредственность и их «некультурность», клеймя их «ошибки во французском языке», иронизируя над их «тяжеловесностью» и «примитивными мыслями». Их стараниями коммунистические деятели превращены в аппаратчиков, обреченных на «тотальное» подчинение Партии, «загипнотизированных» несбыточными картинами, воплощению которых они содействуют. Целая фабрика образов часто с неосознанными социальными коннотациями навязывает видение этих «рядовых людей» как людей «аппарата», «из мрамора», с «дубовым языком», способных только «механически» и послушно повторять речи институции. Таким образом, многие аналитики[5] еще сильнее обесценивают элиту рабочих, которая стал объектом брани с тех пор, как стал претендовать на участие в политической игре[6]. Как отмечает Мишель Офферле по поводу историографии ФКП «большинство аналитиков выстроили объект, являющийся плодом социологического воображения (несбывшаяся любовь, прославление, отвращение, подчеркнутое дистанцирование), подобное построение снимает основной вопрос, связанный с пониманием тех условий, которые позволяют социально (и политически) нелегитимным агентам длительно удерживать руководство важной политической организацией, а также пониманием того, каков результат этого продолжительного и неправдоподобного удерживания руководящих позиций»[7]. Может быть эта нарочитая слепота происходила от того, что отсутствовали исторические исследования, объектом которых стал бы анализ социальных детерминант, определяющих карьеры активистов, и сложные механизмы приспособления диспозиций, которые сложились по ходу социальной биографии этих активистов к требованиям и правилам функционирования коммунистического универсума. Если привлечь ряд элементов социографии коммунистических руководителей 30-х годов и критически проанализировать биографические и автобиографические материалы, можно показать, каким образом доступ к профессиональной политической деятельности ответственных работников часто разрешает противоречия их личной социальной биографии, предрасполагая их к служению институции, которая сумела воздать им должное. По завершении такого анализа, возможно, будет казаться не столь удивительной та структурная слаженность, которой подпитываются взаимные разоблачения, когда каждый в слепоте другого находят «право» на свою собственную слепоту и связанные с этим выгоды[8].

 

 

Группа основоположников

 

Речь пойдет о французских коммунистических руководителях, занимавших ответственные посты в 1934-1939 годах. Коммунистическими руководителями (в широком понимании, то есть членами Центрального Комитета, Политического Бюро, депутатами и сенаторами, генеральными секретарями, федеральными руководителями, постоянными представителями управленческих структур) становятся в этот период после жесткого и сложного отбора, который начался в 20-е годы на Конгрессе в Туре. В истории ФКП они представляют собой ключевую группу, стабильнее ее нет ни одной руководящей команды и, начиная с этой группы, основательно укореняется политическое долголетие, также контролируемое воспроизводство руководящей команды. В качестве примера отметим, что входят в эту группу Морис Торез, Жак Дюкло (бывшие еще в 1969 году кандидатами на президентских выборах), Вальдек-Роше, Гастон Плиссонье (ныне член Политбюро). Речь идет об основном ядре, члены которого добились того, чтобы «занять» посты, вложить в них всю свою биографию, также адаптироваться[9] к ним, чем отчасти объясняется тот факт, что они станут идентифицировать себя исключительно с коммунистической институцией.

Предварительно подчеркнем, что если социальные особенности коммунистических руководителей обязаны отчасти их объективным характеристикам, то также они являются плодом символической манипуляции, стремящейся навязать определение, складывающееся у представителей, в качестве верного отражения представляемых. Чтобы не стать жертвами этого представления, которое затушевывает настоящие особенности коммунистических руководителей, мы попытались очертить социальную специфику коммунистических руководителей с помощью показателей, позволяющих описывать их социальные и культурные траектории[10]. Изучаются члены Центрального комитета, избранные на конгрессах в Вилербане (1936) и Арле (1937) (n = 57); совокупность депутатов и сенаторов коммунистов, избранных на всеобщих выборах в Национальное собрание 1936 года и на частичных выборах, проходивших вплоть до 1939 года (n = 77), генеральные секретари округа Сены (включая муниципальных секретарей Парижа), избранных между 1935 и 1937 гг. (n = 43). Всего 138 активистов, занимавших 177 постов, включая совмещение. Из этого социографического материала мы будем заимствовать только основные элементы, относящиеся к обучению и социальной и профессиональной мобильности этих руководителей.

 

 

Статистический анализ показывает, что коммунистические руководители в основном успешно получали начальное школьное образование: почти 70% членов Центрального комитета 1936 года, как минимум 65% депутатов и сенаторов и 70% генеральных секретарей округа Сены имеют свидетельство о начальном или о более высоком уровне обучения в период, когда такой диплом подтверждал успешный школьный путь и позволял скромные надежды на социальное продвижение[11]. Около 60% членов Центрального комитета после начального образования продолжали обучение в тех или иных школьных направлениях, при этом 35% оказывались в направлениях, «резервированных» для детей из народной среды и самых низких слоев средних классов: направление дополнительного обучения, начальная высшая школа, практическая школа торговли и промышленности. Аналогично дело обстояло среди депутатов, 30% которых обучались в указанных школьных направлениях, и только 13% получали полное среднее или университетское образование, занимая там часто положение стипендиата, то есть свободного кандидата.

Составим два распределения имеющихся данных по социально-профессиональным категориям. Первое распределение фиксирует наиболее социально высокое занятие, которое выполнялось когда-либо за профессиональную карьеру (но непременно до политической карьеры). Второе распределение базируется на наименее социально продвинутом занятии. Они позволяют обнаружить значительные диспропорции (тем более существенные, что они оказываются сглаженными из-за плохого состояния источников). Рабочие (рабочие частного сектора и рабочие служб общественного назначения) представляют таким образом 63,7% депутатов и сенаторов коммунистов в случае первого тип распределений и только 42,9% во втором случае. Доля средних классов (мелкие торговцы, ремесленники, служащие, учителя или им подобные) составляют соответственно 20,8% и 38,9%, удельный вес высших классов (профессора, инженеры, свободные профессии, литераторы и артисты) равняются 9,1% и 14,3%. Хотя противоречие менее выражено для членов Центрального комитета, избранного в 1936, оно все же значимо: доля рабочих составляет 71,7% и 52,3%, доля средних классов 15,2% и 28,3%, доля высших классов 10,8% и 17,4%. Хотя эти перемещения в социальном пространстве необходимо связывать с школьным капиталом коммунистических руководителей, они не являют собой его простое переложение: некоторые активисты могут обладать высоким капиталом (свидетельство об элементарном образовании, степень бакалавра), и, однако, не использовать его профессионально. Например, депутат и член Центрального комитета Гастон Корнавэн является рабочим и имеет свидетельство об элементарном образовании. Хотя среди членов Центрального комитета относительно обоих типов распределений - больше рабочих, чем среди депутатов и сенаторов, активисты, его составляющие, обладают более значительным школьным капиталом. Учитывая, что в момент заключения германо-советского пакта Центральный комитет практически полностью останется верным ФКП, в то время как почти 30% депутатов и сенаторов воздержатся при голосовании, можно гипотетически заявить, что существенная часть членов Центрального комитета «отказывается» или считает «невозможным» использование своего школьного капитала в целях подъема вверх по социальной иерархии. Кроме того, прием в члены Центрального комитета зависит только от внутренней логики организации, тогда как выдвижение партией кандидатов коммунистов на получение мандатов депутатов подчиняется множеству факторов (помимо верности ФКП еще и известность в регионе, связанная с давностью накопленного кандидатом политического капитала, также социальная обстановка и т.д., иначе говоря, правила игры, внешние по отношению к непосредственно коммунистическому универсуму). Зная это, есть право полагать, что наиболее верные руководители той эпохи характеризуются не более низким, чем у депутатов, уровнем культуры, а более явно выраженным «увриеризмом».

 

Это наблюдение может быть соединено с кратким анализом спектра политических позиций внутри Центрального комитета в зависимости от имеющегося школьного капитала. Члены Центрального комитета располагаются вокруг исключительно рабочего ядра секретариата Политбюро (рабочие, обладающие продолжительным начальным школьным капиталом) и рабочих активистов Политического бюро. Политические посты, предполагающие по своей природе иной культурный капитал, нежели капитал политический (директор «Юманите» и ее главный редактор, директор «Тетрадей большевизма», руководитель по международным вопросам, что предполагает знание иностранных языков и т.д.), оказывались занятыми интеллектуалами: Марсель Кашэн, Флоримон Бонт, Габриэль Пэри, Поль Вайян-Кутюрье, Жор Жаконьо. Нужно заметить, что недоверие по отношению к ним выражается в том, что им более долго отводится «временное» положение кандидатов или их статус понижается до внештатной работы (Джони Берлиоз). Напротив, политические посты, за исключением Политбюро, которые основаны на политическом капитале, присущем организации или политическому полю, тенденциозно заняты активистами рабочими, наименее наделенными продолжительным начальным школьным капиталом. Этих данных вполне достаточно для заключения о том, что именно в отношении к школьной системе и в связанном с ней социально-профессиональном включении в трудовую жизнь нужно искать некие социальные механизмы, которые лежат в основе карьер активистов.

Относительно слабая социальная идентичность руководителей коммунистов, тип имеющегося школьного капитала, принадлежность к народным слоям (которой они обязаны в подавляющем большинстве своему социальному происхождению), совместно с семейной активистской идеологией, придают им совокупность общих черт, которые их роднят и объединяют. Те, кто называют себя рабочими, являются ими в меньшей мере, чем они заставляют в это верить, те, кто подчеркивают свою принадлежность к средним классам, то есть к фракциям наиболее низкого положения среди высших классов, получили к ним доступ только совсем недавно.

 

Социальная дистанция, отделяющая лицензиата по философии Марселя Кошэна (сенатора, директора «Юманите») от рабочего металлурга Адриэна Лангюмье (депутата), при пристальном анализе оказывается существенно меньшей, если учитывать тот факт, что последний является обладателем двух частей степени бакалавра, первый, выходец из народной среды, не закончил своего образования по философии. То же самое рассуждение подходит для Жюльо Серетти (члена Центрального комитета, итальянца) рабочего металлурга и учителя, затем писателя, для Рено-Жана (депутата, члена Центрального комитета), крестьянина и преподавателя Практической школы промышленности и торговли в Ажене, для Фернана Гренье (депутат в 1937 г.), ученик булочника, затем помощник бухгалтера, для Луи Мангюина (постоянного представителя Северной федерации), рабочего и студент заочного инженерного института, для Люсьена Мидола (член Центрального комитета), выпускника Национальной школы искусств и ремесел, но занимавшего места рабочих и т.д. Те же, чей школьный капитал наиболее внушителен (Джони Берлиоз: преподаватель; Гастон Оге: дипломированный инженер в области сельскохозяйственной индустрии; Этьен Фажон: учитель; Флоримон Бонт: учитель геометрии; Жор Жаконьо: степень агреже по филологии), совместно с некоторыми активистами рабочими прошли теми же самыми узкими каналами подготовки, предназначенными для школьной элиты из детей народных слоев и средних классов (Морис Торез, Франсуа Бийу, Раймон Гюйо, Виктор Мишо и т.д.). Некоторые из ответственных лиц ФКП отличаются профессиональными качествами, позволившими им избежать или пытаться избежать профессий рабочих и достичь либо степени магистра, либо непрочной независимости ремесленника или мелкого предпринимателя[12]. К тому же, стоит лишь учесть воздействие профессионального торможения, которое вызвано профсоюзной и политической ангажированностью (таков случай Бену Франшона, вынужденного отказаться от продвижения, или Пьера Семара, первого рабочего, ставшего секретарем ФКП), как обнаруживается более гомогенная, чем представлялось, когорта. Возглавляют эту когорту, из Центрального комитета, ряд интеллектуалов, прошедших полный университетский курс и происходящие из высших классов (Поль Вайян-Кутюрье, главный редактор «Юманите», депутат; Жоржа Коньо, преподаватель со степенью агреже; Марсель Кашэн со степенью лицензиата по философии; и напротив, Габриэль Пери, хотя и представляющий для партии безусловного интеллектуала, вынужден отставить планы на поступление в Высшую Эколь нормаль в результате семейных поворотов судьбы), и активисты рабочие, выходцы их народных слоев, которые окажутся вынужденными компенсировать свое отставание самообразованием, как самостоятельно, так и в рамках партии. Таким образом, Марта Дезрюмо, единственная женщин в Центральном комитете, вновь берется за чтение и письмо по случаю забастовки, которой она руководит, Огюст Лекер получает свое удостоверение о профессиональном обучении в армии, после того, как осознает необходимость владения культурным багажом для умелого ведения борьбы[13].

 

 

Назначение на различные уровни представителей разных категорий руководителей внутри КП, дифференцированно распределение их в социальном пространстве в той или другой момент их профессионального пути, вскрывает процесс несостоявшегося, еле наметившегося, более или менее удавшегося социального восхождения, которое сочетается с противоположным движением, стремящимся «возвратить их на свои места», вернуть в свой класс. Именно этому двойному процессу они обязаны своим формированием и диспозициями, которые, в нужный момент они обратят в установку и умение быть коммунистом руководителем. Похоже, что политическое «осознание», переживаемое порой как откровение, является у них одним из возможных завершений в поисках идентификации, зафиксированные показатели которых относительно сверхобразования и перемещения в социальном пространстве

образуют индексы. Из-за невозможности обратиться к биографическим интервью, автобиографические материалы, оставленные коммунистическими активистами и руководителями, образуют, без сомнения, для рассматриваемого периода, единственный источник, позволяющий анализировать эти поиски идентификации.

 

 

Автобиографические материалы

 

Социологическое использование автобиографических материалов (автобиографии, биографические беседы) предполагает, что предварительно выясняются причины, которыми руководствуются при написании автобиографий, свод правил, которые написанием управляют, и механизмы доступ на издательский рынок. Многие ответственные лица и руководители коммунисты пробуются в автобиографических экзерсисах, которые с середины 60-х годов поощряются созданием в «Социальном издательстве» серии «Воспоминания». Мари-Клэр Лавабр и Марк Лазаран считали между 1966 т 1977 гг. более двадцати названий в одной этой серии[14]. Конкуренция там сильная, если верить советам, которые Робер Франкотт (автор автобиографии, озаглавленной «Жизнь коммунистического активиста», изд. «Павийон», 1973) расточал Альберу Ригалю (депутат, 1936), намеревавшемуся публиковать свои мемуары: «Безусловно, в первую очередь, ты должен обратиться именно в «Социальное издательство». Не знаю, какой ты получишь прием. Туда очень многие обращаются. Налицо суровая конкуренция за то, чтобы быть опубликованным и затем прочитанным» (Письмо Альберу Ригалю, 19 апреля 1974). Те, кому их известность может дать право публиковать свои воспоминания в иных издательствах, нежели издательства ФКП (Жак Дюкло, Этьен Фажон, например), отличаются тем самым от тех, кто может добиться доступа только на издательский рынок, находящийся под покровительством издательства ФКП, также и от тех, кто публикуется за счет собственных средств или кто вынужден оставлять рукописи в письменном столе.

К последним часто относятся активисты рабочие, являющиеся местными руководителями или ответственными за направления работы: Адриен Мутон, депутат от Арля (1936), Люсьен Молинье, региональный руководитель из Лангедока, Ежен Фурвель, депутат коммунист от Рюи-де-Дом; они опубликовались кустарным способом или за счет средств автора. Жорж Богран оставил машинописную, неопубликованную автобиографию, также как Албер Вассар или Энри Барбе. Эта интенсивная автобиографическая деятельность, не будучи характерной только для коммунистов[15], видимо, заслуживает того, чтобы самой стать предметом анализа в тех случаях, когда речь заходит об автобиографии назидательной, полностью искусственно сконструированной как «Сын народа Морис Торез» (1937), о которой смогли сказать, что он «не содержит ни строчки о М.Торезе»[16], или о рукописной автобиографии, которую ни один издатель не берется распространять в таком виде, в котором он был представлен или об автобиографиях, «отобранных» издательствами ФКП благодаря их «вписанности» в политическую борьбу, таких, в частности, как серия автобиографий манифестов, которые пытаются противопоставить автобиографиям ренегатов пример верности и счастья коммунистов. На досадную ностальгию автобиографии Шарля Тиона, («Тогда воспевали красное» ) или критиканское свидетельство Жана Брю , утверждающего, что «Никогда не поздно» , дают ответ «Это счастье» Фернана Гренье, «Верный вам» Андрэ Вюрмсера, «Моя жизнь зовется свобода» Этьена Фажона. К производству автобиографий коммунистов активистов нужно, разумеется, добавить ряд автобиографий всех «экс»-борцов, среди которых интеллектуалы (Эмманюэль Леру, Ладюри, Эдгар Морен, Жан-Туссэн Дэсанти, Алэн Бэзансон) и руководители (Шарль Тийон, Огюст Лекер, Андрэ Мати) занимает господствующее положение. У иных автобиографий совершенно специфические пути: это относится к автобиографии Марселя Туреля «Путь кадрового коммуниста», которая была им написана совместно с молодым университетским аспирантом[17] и в связи с работой последнего над диссертацией по истории, это относится к автобиографии Жюля Фуррье, член Лиги революционеров коммунистов, рабочего активиста, которую издательство Лиги публикует под названием «Красное зерно», таким образом, перенося на себя авторитет рабочего, старого коммуниста, образцового активиста, какие бывают только в мечтах. Ряд автобиографий отвечает на специфические запросы. Издательство «Масперо» публикует воспоминания Роже Коду («Воспоминания коммуниста») под названием «Лицедей» , где второстепенный актер, являющийся якобы представителем «низов» , испытывает на себе превратности судьбы: события его изрядно потрепали, но его моральные устои в многочисленных скитаниях хранят его и приводят к тому, что его приобщение к коммунизму становится неизбежностью. Поскольку отсутствуют исследования, объектом которых было бы целостное поле производства автобиографий коммунистов и экс-коммунистов, также соответствующая ему логика, придется ограничиться некоторыми замечаниями, отталкиваясь прежде всего от ответа на вопрос «Почему такая тяга к писанию автобиографий?»

 

Эта автобиографическая активность разворачивается не сама по себе и причины, на которые ссылаются во введениях и предисловиях, представляют собой, главным образом, полнейшую банальность. Адриэн Мутон, например, называет свою автобиографию скромно: «Заметки ветеран о 60-летии ФКП» и предупреждает читателя, что «он вынужден изложить эти заметки в автобиографической форме, поскольку она дает представление о том, какова была жизнь в рабочей семье в первой половине нашего века» и «поскольку большинства товарищей, которые как и я участвовали в 1920 году в Национальном конгрессе социалистической молодежи (состоявшемся до Конгресса в Туре), увы, больше нет»[18]. Говоря о себе только как о ветер не, обнаруживая только свою классовую принадлежность, автор, поскольку он еще жив, прикладывает все силы, чтобы отойти на второй план в тот самый период, когда он появляется на сцене. Этот пример сполна показывает, что напрасно ждать от автобиографии какого бы то ни было жизненного правдоподобия, рассказ о его жизни как в самой жизни, с «ловушками смысла, образующимися помимо нас, без нас, в неконтролируемом сообщничестве, которое нас соединяет исторический факт с историей, превращающейся в факт»[19]. В действительности автобиография, безусловно, принуждает автора к своим исключительно «негативным» , с точки зрения литер турного творчеств , свойств м: интригу не подлежит придумывать, интерпретация исторических событий чаще всего является лишь повторением их официальной интерпретации. Иногда намеренно втор упоминает учебник истории ФКП, к которому он отсылает читателя, как это, например, делает Люсьен Миндал в книге «Путь, которым я прошел» (стр.7 и 17). Остается рассказать чаще всего в виде линейного, более или менее счастливого повествования о жизни, уже описанной, которую следует овеществить для того, чтобы этим подчеркнуть ее образцовость и значимость. Легкость (видимая и реальная одновременно) автобиографии иногда устно наговоренной на магнитофон, потом просто переписанной, как это имело место с незаконченной автобиографией Альбера Ригаля «Лицом к лицу с собой» сопровождается тем, что некоторые активисты обнаруживают ограничения и трудности повествования в первом лице, как об этом свидетельствует Жан Шэтрен, который принимался за изложение своих мемуаров. Таким образом, честь, воздаваема я автобиографическому тексту, невольно свидетельствует об отношении к тексту, которое складывается у этих активистов и руководителей на протяжении всей политической жизни, отношении, проникнутом чувством близости и удаленности, непринужденности и отчуждения, также некоторого гипнотического притяжения. Есть много активистов, политические тексты которых, хотя они сами в полной мере этого не осознавали, были написаны до них и одновременно переписаны после них. Автобиографии этих лиц воспроизводят это отношение к тексту, так как они могут показаться написанными заранее. Помимо прямолинейно самооправдательного характера, помимо намеренных или нет замалчиваний[20], эвфемизмов, чувства почтения к образу изображаемого коммунистического руководителя, автобиография является одним из последних неосознанных проявлений иллюзий и разочарований, которые составляют сердцевину политической карьеры руководителей-рабочих; он несет черты участия в политическом поле как в поле культурном, условия которого, как мы далее увидим, покоятся на бессознательном самоисключении.

 

Жаннин Вердес-Леру права, подчеркивая, что интервью, активизирующие непроизвольную память, часто оказываются предпочтительнее рассказов, основанных на «намеренных воспоминаниях и представлении самого себя»[21]. Тем не менее, на этом дихотомия не оканчивается. Автобиографические документы, даже наиболее подверженные цензуре, наиболее проконтролированные и наиболее эвфимизированные, никогда не бывают и не могут быть полностью подчинены воле автора. То, что они представляют, по обрывкам, в форме анекдотов, в виде нравоучительной лексики и почти всегда независимо от сознательного замысла автора, остается уникальным: это пристрастия и антипатии, это этика активиста, которую должны вскрывать усилия по дешифровке автобиографических документов, и по которой необходимо восстанавливать всю систему. Составляя одно целое с самими активистами, эта этика сквозит и даже царит в автобиографиях. Социологический анализ должен вписаться именно в тот зазор, что образуется между речами институции и сознательным замыслом втор . В этом смысле автобиографические рассказы представляют материал, эквивалентный материалу историй жизни учителей, которые анализирует Франсин Мюэль-Дрейфус[22].

 

 

Интеллектуальные и культурные устремления

 

 

Задолго до того, как они стали заниматься политикой главным делом их социальной жизни или их профессии будущие истинные интеллектуалы-коммунисты были вовлечены в процесс культурного развития, первым толчком которого для многих из них стало воздействие от пребывания (для иных совершенно чудесного) в начальной школе. В течение всей жизни это стремление к учебе будет их сопровождать и преследовать, некоторых неотступно одолевать[23]. Приобретенную за школьной партой предрасположенность к учебе очень многие положили на службу необходимости освоения доктрины партии. Шарль Тийон в своих мемуарах иронизирует над школьными тетрадями, которыми Морис Торез, по своему примеру, советов л ему пользоваться для того, чтобы старательно делать заметки во время чтения[24]. Подобное зачарованное отношение к начальной школе, безусловно, не разделяют все дети из народных классов, о чем позволяет судить свидетельство Н веля, этого изгоя начальной школы, который не может скрыть тягостный характер своего школьного опыт , в отличие от бывших отличников, отмеченных похвалами в их школьном прошлом и порой совсем забывших или полностью не ведавших о муках, которые испытывали одноклассники. Эмоциональному спонтанному возгласу Жоржа Лефебвра, вспоминающего свою «дорогую светскую школу»[25], вторит горестное восклицание Жоржа Анавеля: «Эта школа меня очень утомляла, заставляла страдать и мне хотелось со всей детской злобой и со всей остротой страдая об этом прокричать»[26]. Ни в какой другой автобиографии, никакое другое свидетельство коммунистических руководителей не выражает подобных чувств.

Только биография, написанная Люсьеном Монжови и посвященная Жан-Пьеру Тэмбо, упоминает о трудностях, с которыми последний столкнулся при обучении у исключительно авторитарной учительницы[27]. Марсель Турель, учащийся школы Детей Иисус в Тулузе, признается, что ничего не сохранил от той школьной жизни, в которой надо было уметь смиряться: «От моей непосредственной школьной жизни, пишет он, у меня не ост лось глубоких воспоминаний, кроме того, что я не ощущал ни какого особого пристрастия к учебе, воспринимаемой как обуза, от которой нельзя было избавиться. Мои оценки похоже были самые скромные. Я никогда не был Пико де ля Мир ндол школы Детей Иисус , не будучи, однако, и в хвосте класса, более того, я был средним учеником, у которого было лишь одно стремление покинуть школу и начать работать»[28]. Стремление, разделяемое, впрочем, многими будущими активистами, для которых «настоящая жизнь» начиналась вне школы, как об этом свидетельствуют Марсель Турель, Люсьен Монжови, также Жорж Вогран и молчание тех, кому по поводу школы нечего сказать.

Однако во многих случаях коммунистическим руководителям характерно острое сознание того, что они многим обязаны школьной институции или конкретному учителю, сознание, которое они прямо или косвенно выражают в своем желании стать учителями . Это последнее стремление, часто неудавшееся, остается незаживающей раной: Люсьен Молинье отмечает в концовке одной фразы: «Среди моих друзей всегда было много учителей... может быть потому, что я никогда не переставал выражать сожаление по поводу того, что не смог продолжить своего образования, чтобы им стать»[29]. Жак Дюкло утверждает что у него было «очень высокое представление об этой профессии»[30] и он «очень хотел бы иметь позже возможность обучать других детей» тому, чему его обучил его «любимый учитель» . Он вынужден был, как и Фернан Гренье, ост вить эту недостижимую мечту. Жулио Серетти ждет, когда станет взрослым и сможет удовлетворить отцовское пожелание по этой части: «Мой отец хотел, чтобы я стал преподавателем, у него не было для этого средств, но я все же смогу сделать ему удовольствие видеть меня образованным»[31]. Культурная атмосфера родительской семьи, включая атмосферу милитантизма, и, соответствующие побуждения, объектом которых они были, видимо, сыграли не последнюю роль в школьных успехах будущих руководителей.

Эти специфические факторы принимают различные формы: обстановка причастности к движению (чтение газеты, посещение собраний и т.п.), царившая в родительской семье, например, у Мориса Тореза, Альбера Круиза, Роже Коду, Фернана Гренье, Жулио Серетти, Шарля Тийона, Жоржа Бограна; привилегированная культурная среда у Жана Шэнтрона, отец которого был большим любителем чтения, или у Бену Франшона, отмечающего, что его семья была единственной в квартале, которая выписывала еженедельник[32]; принадлежность семейного клана скорее к средним классам, нежели непосредственно к рабочему классу у Альбера Ригаля (воспитывавшегося у дяди, земельного собственника и хозяина гостиницы), у Эдуарда Обера, Вениза Госна (у которого в семье помимо него и сестры учились в школе и стали конгреганистками), у Люсьена Монжови, Леона Фигюйера, Флоримона Бонта, Рене Аррашара. Многие из них подчеркивают, что пользовались заботой и вниманием учителя, стремившегося продлить их обучение[33], однако, эти планы не могли реализоваться, поскольку экономические или семейные препятствия нередко заставляли прерывать обучение[34]. Кроме того, некоторым из них «несчастье» помогло получить стипендию, которой бы иначе они не добились; так произошло с Анри Гурдо, которому после гибели его отца на производстве был присужден учебная стипендия[35]. Семейные воспоминания, которые мы смогли собрать, подтверждают тот факт, что эти активисты часто принадлежали к элите учеников начальной школы. Марк Дюпон в детском возрасте считался в семье "интеллектуалом»[36], Жан Шемтрон единственный из 8-ми братьев и сестер посещал профессиональное училище[37].

 

Для всех активистов успешное обучение грамоте составляет минимальный уровень образования, особым транслятором которого, безусловно, является начальная элементарная школа, причем доступ в нее добиваются все, порой собственными усилиями. Некоторые свидетельств об активистах, чья учеба в начальной школе не была завершена, акцентируют внимание на том, что этим людям пришлось впоследствии восполнять пробелы в учебе (Эжен Энафф, Шарль Мишель, Жан-Пьер Тэмбо, Марта Дерюмо, Эмиль Дютийель)[38]. Как только активист включается в иерархию, начинает сказываться то, что требования к уровню культуры, необходимой для профсоюзной и политической работы, составляют один из основных скрытых механизмов селекции к дров. Некоторые активисты, быстро продвинувшиеся благодаря только преданности и своей классовой принадлежности, не смогли исполнять тех обязанностей, которые им были доверены. В частности, так обстояло дело у Рене Ад м , депутат от округ Сены с 1924 по 1928 г., который обязан своим избранием тому факту, что в избирательных бюллетенях 1924 г. кандидаты располагались по алфавиту[39].

 

Самоучки

 

Уже говорилось, что многие активисты располагают довольно существенным школьным к пит лом продолжительного начального образования, который им открыл доступ в более широкое образовательное и культурное пространство. В рамках дополнительного обучения (т.е. продолжительного начального) преподавание истории ведется шире, помимо знаний по истории Франции, представляющих костяк этой дисциплины в начальной элементарной школе, оно намечает контуры так называемой «универсальной» истории; одновременно, в отличие от начальной школы, в этом цикле образования программ обучения включает более разнообразных авторов, кроме того, здесь начинают преподавать иностранный язык. Фернан Гренье именно в этом цикле учит немецкий язык. Преподаватели, занимающиеся развитием этого сектора начального образования, часто здесь развертывают «бесплатную, на общественных началах деятельность»[40], которая свидетельствуют о том, что свои профессиональные и идеологические усилия они вкладывают в те каналы школьного обучения, выходцами которых, также венцом которых и всего здания начального образования или, говоря проще, венцом их собственной карьеры они предстают .

Продолжительное начальное образование, будучи связанным с успешным начальным элементарным обучением, сообщает своим обладателям склонности и способности, которые управляют траекторией самообразования. Тягу к чтению, которую иллюстрирует вплоть до карикатуры роман Анри Пулайя «Ежедневный хлеб», разделяют, по их собственным заявлениям, многие активисты: Жак Дюкло, Жюлио Серетти, Лео Фигьер, Фернан Гренье, Шарль Тийон, Рене Аррашар, Эмиль Дютийель, Жан Шэнтрон, Люсьен Молинье и др. Интеллектуальная любознательность этих активистов, увлекающихся телелюбительством или малой авиацией (Бертолини, депутат 1935 г.), посещающих порой, не без некоторой робости, музей[41] или занимающихся на вечерних или заочных курсах профессиональной подготовки, предполагает чаще всего обретение того самого минимального школьного капитал . И хотя бесполезно искать точную информацию о том, что они прочли, несомненно то, что они были большими любителями чтения. Лео Фигьер (окончивший два курса высшего учебного заведения) с подросткового возраста имел библиотеку в несколько сотен томов. «Я буквально проглатывал все книги, что мне попадались под руку, пишет он, и шедевры, и книги, не представляющие никакого интереса»[42]. Эмиль Дютийель по воскресеньям устраивал семейные сеансы чтения вслух. Во время службы в морском флоте Шарль Тийон заказывал доставку почтой г зет, технической литер туры и энциклопедий[43]. Свидетельств о чтении очень много, но то чтение, которое себе приписывают, оказывается слишком образцовым, чтобы не быть объектом личной вольной или невольной цензуры.

Все же некоторые тенденции можно обнаружить: техническая литература или романы составляют основу их чтения в подростковом возрасте (упоминаются часто Гюго, Мюссе, Жюль Верн, Дюма, Золя, Анатоль Франс). Далее, эту фазу сменяет вторая, характеризующая переход к социальной литературе, чаще всего анархистской. Что касается прессы, часто упоминаемая «Волна Бризона", видимо, сыграла решающую роль для многих активистов. Нет ссылок ни на классических писателей, таких как Бальзак, Флобер, Стендаль, ни на французских энциклопедистов, таких как Дидро или Руссо, ни, тем более, на современных романистов, таких как Жид, Валери, Клодель или Пруст[44]. Это пестрое чтение Бену Фрашона говорит о «лавке старьевщика" вписывается в реестр общепринятой литературы, свойственной начальному образованию, к которой присоединяется социальная литература начала века и еще, видимо, чтение, связанное с так называемой «народной» литературой, которая оказывается объектом некоторой самоцензуры.

 

Особые встречи

 

Следует принять во внимание и другие формы культурного обучения. Связанная или нет с планами на продвижение и профессиональное совершенствование установка на самообразование подпитывается множеством источников, начиная от занятий вечернего и заочного обучения вплоть до особых форм общения с людьми умственного труда. В процессе взаимосвязей бывший школьный отличник включается в неформальные педагогические отношения с представителем умственного труда, в которых последний выполняет роль обучающего.

 

Албер Вассар изложил во всех подробностях свою «встречу» с инженером Раффэном: «Помимо моей работы и моих занятий жизнь в Конфлаке был однообразной. Я использовал воскресенья для посещения окрестных городов. Во время одной из таких поездок в Вердэне я познакомился с инженером-строителем дорог и мостов Раффэном. Это был анархист, который мне показался очень образованным и который обладал, во всяком случае, настоящим талантом в том, как он умел объяснять свои представления (...) Наша первая дискуссия заняла всю вторую половину дня. Я его достаточно заинтересовал, и поэтому он предложил мне переписку. Он мне посоветовал книги, которые могли дополнить то, что он обобщенно обрисовал. В то воскресенье я возвращался в Конфлан полный смятения... До сих пор я читал только книги об основах учения. Инженер, который дав л мне советы, смотрел шире, он не был сектантом. Он считал, что первый долг активиста состоит в обретении солидной культуры. Именно в Конфлае я начал читать такие произведения как «Происхождение видов» Дарвина, сокращенный Девийем вариант «Капитала" Маркса, "Предтеча" Ромен Роллана и др. Мне не всегда было просто полностью усвоить некоторые из этих произведений. Среди прочего я испытывал серьезные трудности в понимании первой части сокращенного варианта «Капитала»[45].

 

В ходе одного из своих интервью Жан Шэнтрон, характеризуя свою встречу с Лиандра, военным метеорологом, готовившимся к экзамену агрегации по естественным наукам, употребил красноречивую формулировку: «Это был первый интеллектуал, с которым я вскоре завязал контакты»[46]. Этот последний заставил Шэнтрона прочесть "Манифест коммунистической партии» , «Огонь» Анри Барбюса, «Десять дней, которые потрясли мир», «Бравый солдат Швейк». Артюр Раметт, обладатель Удостоверения о профессиональном обучении, в одиннадцать с половиной лет, когда оказался в оккупированной зоне, живет три год (с 1914 по 1918) в уединении: «Я заполнил эту изоляцию бесчисленным числом прочитанных книг. Один товарищ, имевший аттестат, доставал мне книги из библиотеки при бирже труда. Я прочел все романы Гюго и, разумеется, читал и перечитывал «Отверженных», Золя, Мопассана и других. Я прочел «Энциклопедию социализма2 Брата Мореля и, главным образом, я поглощал все речи, все тексты Жан Жореса»[47]. Шарль Тийон пользовался поддержкой Луизы Бодэн, учительницы, которая его стимулировала к написанию воспоминаний о каторге в Дар Бель Амри для своей еженедельной газеты "Коммунистическая Британия» , также давала ему советы, когда он взялся восстанавливать на письме историю своей семьи, мятежным плодом которой он был[48]. Множество других примеров свидетельствуют о формирующей роли этих неформальных отношений, к которым можно равным образом присоединить тот факт, что подругами или женами многих активистов были женщины с более высоким, чем у них самих, образовательным и социальным уровнем. Рене Юни, член Центрального Комитета, женится на учительнице; Гастон Монмуссо из Политбюро на директрисе ясель; Жорж Еслер, член Центрального Комитета, на бухгалтерше, обладательнице Свидетельства о начальном обучении; Жан Шэнтрон на обладательнице степени бакалавра; Рено Жан на имеющей степень агреже в естественных науках; Жорж Богран на учительнице.

Итак, заимствовали они импульс к интеллектуальному обучению в своей вовлеченности в профсоюзную или политическую деятельность и/или эта вовлеченность усиливала стремление к самообразованию, подкреплявшемуся успешным начальным образованием и часто последующим завершенным или незавершенным продолжительным начальным, так или иначе для большинства руководителей коммунистов характерен процесс сложного освоения культуры. Эти будущие воспитатели «рабочего класса" отличаются, однако, от учителей, на которых они многими чертами походят. Будучи очень часто рабочего происхождения, и часто выходцами из среды тех, кто занимался активной политической деятельностью, они не порвали со своим классом по происхождению, хотя и вовлечены в похожий и близкий процесс. В отличие от учителей, они силой обстоятельств вынуждены отринуть мелкобуржуазный мир, к которому стремятся. Вместо того, чтобы быть наверняка последними в высшем сословии, они «кичливо» выбирают позицию первых среди «рабочего класса». Они также станут носить галстуки, но скорее с насмешкой и юмором, которые пристали борцу пролетарию, чем со скромностью, с оттенком покорности, характерных для выдвиженца в среду мелкой буржуазии[49]. Как стигматизированные, которых анализировал Гофман, они будут пытаться переделать свои «костыли» в «клюшки для гольфа»[50]: «Один рабочий стоит десятерых интеллектуалов» не перестанет повторять в течение всей своей жизни этот архитипичный самоучка, каким был Эмиль Дютийель[51].

Опыт деклассирования

 

Если описанный нами процесс проявляется исключительно среди стипендиатов и самоучек, которые сумели закончить свое начальное элементарное образование, то он также касается, чуть в меньшей степени, всех тех, кого успешная начальная элементарная подготовка, сопровождаемая иногда в большей или меньшей степени завершенным продолжительным начальным обучением, подвела к границам рабочего класса, позволяя им увидеть, что они могли бы его покинуть. Но этот процесс социального продвижения, далекий от того, чтобы иметь вид беспрепятственного движения к верхним эшелонам общества, такого, каким его трактует республиканский миф о ребенке «из бедных, добившемся успеха»[52], являет собой путь, усеянный препятствиями, где каждая «победа» ассоциируется с «поражением» или сама победа, социальный успех, может оказаться поражением. Тем стигматизации, которая по Гофману, для самого стигматизированного характеризуется «расширением сознательности» и «бдительностью особой, большей, чем бдительность нормальных людей»[53], находится в центре очень автобиографичного роман «Антуана Блу", который Поль Низан публикует в 1933. Излагая подобное поражение школьного отличника, которому было назначено на протяжении всей жизни «погибать» ради химеры «успешного» социального восхождения, в «Антуане Блу «описывается карьера отца Низана и роман вводит нас в самую сердцевину противоречий, которые заключены в развитии этой иной карьеры, карьеры истовых коммунистов-интеллектуалов. Изданный в декабре 1933 год , в тот момент, когда вырабатывалось определение того, что есть долг писателя коммуниста, этот роман стал объектом критики Жана Фревиля, поскольку он не являлся тем «позитивным» романом, которого ждали от писателя коммуниста Низана, и который бы соответствовал роли, возложенной отныне на милитантистскую литературу, воодушевлять народ и его героев[54].

В статье в «Коммуне» (март-апрель 1934) под пером Арагона и впервые в отношении французского произведения роман становится произведением социалистического реализма[55]. Рассказывая историю сына рабочего, которому благодаря стойкости и ценой целой серии отречений от мира ручного труда, удается достичь должности инженера, роман начинается со сцены смерти и погребения героя в ледяной пустоте мелкобуржуазных условностей. К концу такой жизни все долги будут уплачены: «Ничто не исчезает, в конечном счете, со счет , предъявляемого этим миром»[56]. Именно как в мелкобуржуазной логике образцовой бухгалтерии, когда актив и пассив великолепно сходятся, каждая социальная ступенька, которую покоряет Лбу , сопровождается неизбежным «отступничеством» . Здесь тщательно исследуется оборотная сторон показухи республиканской мифологии и за кулисами этого театра вырисовывается индустриальная машинища с ее потребностью в подчиненных и надсмотрщиках, задающих ритм ре льной истории этого индивидуального приключения, этой драмы, исключительно ясное и документальное описание которой предлагает Низан. Этот роман дает нам понять, что выкачивание будущих экономических и интеллектуальных кадров нации из школьной элиты детей народного происхождение образует изъятие, значение которого состоит в соответствующем ослаблении класса по происхождению, из которого уходят те, кто в ином контексте могли бы им руководить. В несколько заходов Низан описывает этот способ социального восхождения и терзаний, которые с ним неизбежно связаны. К 16 годам Антуан Блу завершает цикл специального образования. Н этом перекрестке дорог, когда еще не все предопределено, именно голос начальника вокзала, этого символического представителя социального окружения, которое направляет каждого путешественника по своему назначению, был дан отцу Антуана Блу просвещенный совет «проталкивать» своего сына: «Ваш сын стоит того, чтобы его проталкивать... Досадно такому способному ребенку, как он, позволить поступить учеником подмастерья... Сделайся он рабочим, он был бы несчастным, он уже достаточно образован... это делает рабочих озлобленными... Вы можете попытаться поступить в Школу искусств и ремесел»[57]. Озлобленные рабочие, как известно, это будущие заводилы. Три год спустя студент Школы искусств и ремесел в Анжере Блу устраивается на каникулах работать рабочим на стройке в Луаре в Сан-Назере: «Однажды, на строительном дворе в момент окончания работы он поднимается на возвышение из балок и говорит своим собратьям о необходимости бастовать. Слова его переполнены глубоким гневом»[58]. Низан тем самым выступает не как простой забастовщик, а как потенциальный руководитель, легитимация которого состоит только в его сиюминутной классовой принадлежности и его способности обращаться с речами к «своим». Будучи временным рабочим, он провалится в своей попытке организовать забастовку и сиюминутный бунт, который мог бы превратиться в этап борьбы, будет иметь только те последствия, что ведут к продвижению по иерархии среди железнодорожников. Такую потерю потенциальных представителей класса, которая происходит взамен повышения по социальной лестнице «наиболее способных детей» , более или менее четко осознавали некоторые активисты рабочие. Свидетельствуя о поведении активистов департамента Севера в начале века, учитель социалист Жюль Брен вспоминает, что «с трудом допускалось, чтобы кто-то исключительный, какие-то привилегированные, в целом, могли персонально избежать общей для всех судьбы. Освобождение должно было прийти для всех одновременно: именно в этом присутствовало чувство, часто необъяснимое, плохо анализируемое, полуосознанное, но очевидное по своему воздействию и своим последствиям и которое отличалось исключительной силой. Ряд рабочих муниципалитетов в этом порыве идут вплоть до отказа от стипендий, обеспечивающих продолжение учебы сверх начального, или почти не предпринимают никаких усилий ради предоставления их тем, кого они касаются»[59]. Низан в» Антуане Блу «коротко описывает историю несостоявшегося руководителя коммуниста и он представляет собой уже другой роман, совершенно забытый сегодня, хотя он имел известный успех и был переведен на русский язык, это роман Жоржетты Геген-Дрейфус, многозначительно названный «Ты будешь рабочим». Он изображает портрет героя пролетария, описывая детство вождя, которое занимает достойное место в культе борца за рабочее дело.

В противоположность роману Низана, изучение этого пролетарского роман обнаруживает филигранную историю, посвященную краху социального выдвиженца, иначе говоря, самого писателя[60]. Низан, рассказывая о тех, кто по образу его отца переходит на «другое поле» , и отмечая моменты, где будущий инженер соприкасался с будущим руководителем, приводит обоснованные размышления о противоречиях, свойственных судьбе руководителя. Примечательно отметить, что в действительности биография Антуана Блу походит на биографию одного из основных руководителей коммунистов Люсьена Мидола, члена Политбюро ФКП и руководителя профсоюза железнодорожников. И тот и другой были прекрасными учениками в начальной школе, стипендиатами, студентами Школы искусств и ремесел, учениками-железнодорожниками, затем машинистами локомотивов. Как тот, так и другой, были изгнаны из профсоюзного движения рабочих железнодорожников, поскольку в них видели только временных рабочих, перебежчиков, будущих руководителей[61]. На этом сходство заканчивается. Если они оба скромного социального происхождения отец Люсьена Мидола был ремесленником-каретником, отец Блу рабочим на железной дороге, то все же, что касается Люсьена Мидола, ему благоприятствовал откровенно более политизированный идеологический семейный климат. Отец Люсьена Мидола, дрейфусар, антиклерикал, сторонник продолжительного образования способных детей-выходцев из народа (это любимая радикализмом тема), сочувствующий социалистам, он закончит жизнь членом ФКП. Выделяясь своими профессиональными качествами и именно будучи изобретательным ремесленником, он отправляет своего сын учиться в Высшую начальную школу в Мушар, в чем ему помогает учитель[62]. Затем наступает время Школы искусств и ремесел, где в течение первых двух лет все подчинено желанию добиться успеха: «Я хотел «достичь» , остальное мне было безразлично»[63]. Свое «осознание» Люсьен Мидол относит за счет контакта со своими однокашниками. В своих воспоминаниях он описывает «приобщенческий» инцидент, жертвой которого он стал, настоящую притчу о трудностях выбиться в люди, интерпретированную затем как добровольный отказ. «Студент, практически не имеющий карманных денег, я чувствовал себя изолированно в кругу сыновей из мелкой и даже крупной, в основном промышленной и торговой буржуазии. Однако один банальный случай заставил пережить вновь это чувство неравенства; он предопределил быструю эволюцию моего душевного состояния. Однажды вечером, ветреной зимой, ряд учеников, у которых было полным полно карманных денег, решили устроить кофе перед вечерними занятиями. Так как у них не было воды, один из них сказал мне: «Если ты пойдешь и принесешь нам воду из колонки во дворе, ты получишь чашку кофе» . Я, ворча, согласился но, я не получил кофе, так как я сломал ногу, поскользнувшись на льду...»[64]. Молодой стипендиат делает для себя открытие, что его качества хорошего старательного ученика недостаточны для того, чтобы широко открыть перед ним двери в будущность высшего чиновника или руководителя, о которой он мечтал. Он поднялся «из низов» и должен оплатить своим раболепием право встречаться с детьми добропорядочной буржуазии. Так же как он чувствовал себя обязанным допускать издевательства, которым старослужащие подвергают новобранцев, так же он чувствует себя обязанным терпеть унижения, которым студенты, не испытывающие материальных затруднений, подвергают студентов, обучающихся на стипендию. Сломав себе ногу, он неосознанно показывает, что он «не движется больше» . С третьего курса он проявляет близкую к социализму ориентацию. «На стыке двух культур»[65] стипендиат народного происхождения сталкивается со сложным процессом освоения узаконенной культуры, с серией действий по социальной адаптации, переживаемых субъективно как предательство, самоунижение и неудовлетворенность жизнью. Люсьен Мидол не е