(Предпубликация из альманаха
российско-французского центра социологии и философии Института социологии РАН
«Социология социальных наук в постструктуралистской песпективе»)
Любая наука была бы излишней, если бы видимость и сущность вещей совпадали.
Карл Маркс
Одной из наиболее ярких характеристик последних публикаций в
области социологии науки и технологии — по преимуществу англо-американской, представленной
в таких изданиях, как «Social Studies of Science» —
является, без сомнения, все большее распространение слов-кодов, модных
выражений и «принципов», использование которых считается обязательным для
понимания научных практик: seamless web, heterogeneous engineering,
«актор-сеть» или «черный ящик». Что касается «принципов», то, несомненно, одним
из самых известных примеров (и предметом бесконечных дискуссий) является
«принцип симметрии», выдвинутый Дэвидом Блуром в его «сильной программе» социологии
науки[2].
Без сомнения, полезный для социологической практики в качестве эвристического
принципа (хотя его эпистемологический статус остается предметом споров), он
получает продолжение, возникающее неожиданно и без дискуссии или обоснования, в
виде «генерализованного принципа симметрии» между живыми и неживыми объектами,
между природой и обществом. Притом эти принципы кажутся настолько естественными,
что часто бывает достаточно упомянуть, что они нарушены в том или ином исследовании,
чтобы отвергнуть сделанные в нем выводы без другой формы комментария.
Данная литература содержит и другие утверждения, также
заявленные в качестве принципов, но в действительности функционирующие подобно
магическим формулам. К такого рода «заклинаниям» относится утверждение о невозможности
различать технологические и социальные процессы. Как мы увидим дальше, этими утверждениями
пересыпаны вступления и заключения текстов, чье содержание, напротив, изобилует
подобными «запретными» различиями.
Конечно, речь не идет о том, чтобы отрицать необходимость
концептов, специфических для изучения науки и технологии с социологической
точки зрения. Проблема скорее заключается в том, что нынешняя динамика научных
обменов в данной области произвела такую какофонию - как на уровне дискурса,
так и на уровне идей, — что становится сложно уловить, понять и оценить
многочисленные точки зрения, выраженные представителями различных школ. Например,
Коллинз и Йеарли, критикуя Латура и Каллона, подчеркивают проблему интерпретации.
Они доходят до признания того, что «многие годы [им] было трудно принимать
всерьез наиболее причудливые утверждения последователей the
Actant Network School, но, боясь показаться глупыми, [они] хранили молчание»[3].
Одной из задач этой статьи было показать, что ясность и
связность не всегда были сильной стороной текстов, использующих язык
«акторов-сетей» и «гетерогенной инженерии» («heterogeneous
engineering»). С этой целью я внимательно рассмотрю, каким образом эти
понятия представляются, объясняются и используются при описании эмпирических
исследований. Таким образом, речь идет не об абстрактном обсуждении ценности
этих понятий, но о том, чтобы конкретно посмотреть, играют ли они в
действительности роль, которая им отводится во вступлениях к многочисленным
монографическим исследованиям, произведенным в рамках социологии науки за последние
несколько лет.
Вслед за этим критическим анализом — по-хорошему
полемическим — я предложу социологическую модель научной практики, претендующую
на рефлективность, согласно новейшим знаниям из области микродинамики исследования,
и принимающую в расчет структурные ограничения научной практики, скрытые для микроанализа.
Мне кажется, что это единственный способ распознать среди бесконечных вариаций,
встречаемых в многочисленных микроисториях научных практик, инварианты,
которые их объединяют.
До настоящего времени ни одна публикация, достойная этого имени в
англо-саксонском мире социологии науки, не может обойтись без заявления (не
подлежащего обсуждению) о том, что «технические, социальные, политические и
экономические факторы неразрывно связаны между собой». Наиболее подробно эти
положения разработаны в рамках подходов так называемых «акторов-сетей» и
«гетерогенной инженерии», постулирующих невозможность проводить различие между
категориями объектов и факторов, составляющих динамику научной деятельности.
Например, согласно Каллону и Латуру, мы не только не можем различать
«социальное» и «техническое», но даже различия между живыми и неживыми
объектами должны быть поставлены под сомнение — возврат к гилозоизму, с блеском
проанализированному Симоном Шаффером[4].
Возьмем слово «гетерогенный». В любом словаре вы прочтете,
что оно относится к объектам, разнородным по своему составу или происхождению,
различным и отделенным друг от друга. При смешивании гетерогенные жидкости не
перемешиваются как, например, масло и вода. Таким образом, любопытно, что те,
кто хочет провести идею о том, что социальное, техническое, одушевленное и неодушевленное
не могут различаться a priori, поскольку образуют
«органическое целое»[5],
употребляют термин «гетерогенной инженерии», который предполагает как раз
обратное. Вместо этого оруэлловского языка, следовало бы скорее предложить
выражение типа «гомогенная инженерия» или даже «гомогенизирующая инженерия»!
Так как выражение «гетерогенная инженерия» может означать только то, что все
вовлеченные факторы изначально отличны друг от друга и что они затем объединены
в одно целое, которое тогда и только тогда может стать «цельной сетью» («a seamless web»). В сравнении с Каллоном и Ло, идеи Томаса
П. Хьюга[6],
который предлагает свой анализ сетей, выглядят более ясными и связными, поскольку
он эксплицитно проводит различие между одушевленными и неодушевленными объектами,
политическими партиями и технологическими компаниями и т. д., чтобы
показать, каким образом все эти компоненты были соединены и трансформированы в
«seamless web», в цельную ткань, в которой со временем
стало трудно различать социальные и технические элементы. Другими словами, для
Хьюга, это цельнокроеное полотно является продуктом
конструирования систем.
Поскольку невозможно писать, не проводя различий, то
неудивительно, что во всех текстах, сконструированных с целью понять ту или
иную эволюцию науки или техники, эти авторы постоянно проводят различия между
факторами, которые они мнят неразличимыми. Учитывая, что Ло и Каллон были
наиболее ярыми защитниками изначальной неразличимости разных категорий
(социальное, техническое, политическое и экономическое), рассмотрим более
подробно их текст, посвященный анализу проекта создания британского самолета TRS2, чтобы посмотреть, насколько
им удалось воплотить на практике свои «принципы».
Итак, во вступительном манифесте подчеркивается: «Любая попытка отделить социальное от несоциального не только нарушает методический принцип изучения технологических процессов, но и просто невозможна, поскольку социальное насквозь пронизывает техническое и, таким образом, не может быть от него отделено»[7]. Первая трудность, связанная с данным утверждением, вызвана тем, что авторы не уточняют, проистекает ли невозможность разделить эти факторы от того, что они связаны или слиты воедино в действительности (на онтологическом уровне), либо от того, что их аналитическое разделение не является целесообразным для понимания этой действительности (на эпистемологическом уровне). Часто можно аналитически различать факторы, которые не всегда разделимы в действительности. Вторая трудность, проистекающая из этого подхода, заключается в том, что авторы, описывая эволюцию проекта TRS2, объясняют, что его будущее «зависело от двух факторов. С одной стороны, было важно наглядно показать технические возможности проекта, для чего было необходимо успешно осуществить первый полет <…> С другой стороны, исход всеобщих выборов был также существенен. Успех консервативных сил обеспечил бы будущее проекта. Победа лейбористов привела бы к его пересмотру…»[8]. Для «среднего» политолога или социолога подобный анализ не составит проблемы благодаря своей традиционности. Эти потенциальные (и идеальные) читатели не увидели бы ничего удивительного в том, что испытательный полет был «в высшей степени успешным, самолет был легок в управлении и ничто не намекало на разрушительный резонанс, досаждавший двигателю»[9]. Для этих читателей не составило бы труда понять, что конкурирующие политические партии расходились в своих приоритетах, чем объясняется то, что, придя к власти, Лейбористская партия, «осаждаемая экономическими проблемами, без отлагательства распорядилась провести тщательный анализ различных военно-воздушных проектов»[10]. Они бы также нашли интересным детальное описание событий и переговоров, приведших к аннулированию проекта: совет казначейства выступил против этой программы, министерство обороны отдало предпочтение американскому самолету FIII и так далее. Одним словом, наши читатели распознали бы в этом повествовании привычные объекты и привычных агентов социального действия (Лейбористская партия, казначейство, министры и т. д.) и не нашли бы в нем ничего необычного или удивительного. «Традиционные» социологи или политологи также могли бы разделить выводы типа следующих: «Проект прошел через различные стадии, одни из которых носили по преимуществу технический характер, в то время как другие — более политический»[11]. В итоге, возможно, их удалось бы убедить в том, что, учитывая все факторы, «эволюция проекта зависела от случайных обстоятельств». Таким образом, я не вижу, почему авторы утверждают в своем вступлении, что их анализ «приведет к заключению, контринтуитивному для многих социологов»[12]. Несмотря на «радикальный» и «контринтуитивный» характер выбранного подхода, представленные тексты остаются, в общем и целом, традиционными.
Несоциологическая… социология
Необходимо отказаться от традиционного социологического анализа,
который пытается идти простым путем сведения всех отношений к ограниченному
набору социологических категорий. Конечно, существуют отношения обмена
(пользователь обменивает деньги на электромобиль), отношения субдоговора (CGE работает на EDF), силовые отношения
(EDF ставит на колени Рено) или отношения, основанные
на доминировании. Но часто отношения между этими объектами выходят за пределы
одновременно всех этих категорий и некоторые из них полностью ускользают от
описания в терминах социологии или экономики. Как можно описать отношения
между частицами топлива и электрическим мотором в терминах иных, нежели
электрические токи или электромагнитные силы? Callon M. Society in the Making: The Study
of Technology as a Tool for Sociological Analysis // The Social Construction
of Technological Systems. New Directions in the Sociology and History of
Technology / Ed. by W.E. Bijker, T.P. Hughes, T.J. Pinch.
— По моему мнению, при объяснении технологических изменений не
следует отдавать приоритет социальным факторам. Они не должны изображаться, как
это происходит сегодня, стоящими обособленно за конструированием системы и
оказывающими особое влияние на ее развитие. Хотя социальный фактор может временами
иметь важное, или даже доминирующее, значение в процессе конструирования
системы, это влияние чисто случайно и может быть установлено только эмпирически.
Другие факторы — естественный, экономический или технический — могут быть
более упрямыми, чем социальный, и сопротивляться самым упорным усилиям
конструктора системы придать им иную форму. Поэтому эти факторы способны
лучше объяснить форму исследуемого артефакта и, возможно, конечную социальную
структуру. Иными словами, я убежден в том, что устойчивость и форма артефактов
должны рассматриваться как функция взаимодействия разнородных элементов,
приспособленных и усвоенных единой сетью. С этой точки зрения, объяснение
технологической формы предполагает изучение обоих условий и тактик конструирования
системы. В силу того, что тактика зависит, как предлагает Хьюг, от соотношения
ряда несопоставимых элементов различной степени податливости, я называю
подобную деятельность гетерогенной инженерией и предлагаю рассматривать ее продукт
как сеть наложенных друг на друга компонентов. Law J. Technology and Heterogeneous Engineering:
The case of Portugaise Expansion // The Social Construction of
Technological Systems. New Directions in the Sociology and History of Technology /
Ed. by W.E. Bijker, T.P. Hughes, T.J. Pinch. — Теория сети акторов (the actor network) описывает динамику общества в терминах совершенно отличных от тех, что обычно используются социологами. Если автомобилисты не принимают
электромобили и до сих пор предпочитают им различные типы традиционных автомашин,
это происходит в силу целой серии причин, одной из которых является проблема
ядовитых катализаторов. Социологи не способны принимать в расчет именно эти
разнородные соединения, которые, тем не менее, ответственны за успех специфической
сети акторов. Callon M. Society in the Making: The Study
of Technology as a Tool for Sociological Analysis // The Social Construction
of Technological Systems. New Directions in the Sociology and History of
Technology / Ed. by W.E. Bijker, T.P. Hughes, T.J. Pinch.
— |
Для исследователя, непричастного к актуальным дебатам в социологии
науки, очевидна традиционность этих описаний и повествований — прочие монографии
имеют ту же самую структуру — и приведенных цитат достаточно для того, чтобы
показать, что авторы постоянно проводят различия между разными категориями
объектов и акторов с тем, чтобы осмыслить анализируемый ими «мир». Так, помимо
выделения двух «политических партий», они также различают «два фактора»,
являющихся определяющими для будущего проекта, один из которых «всеобщие
выборы» — объект хорошо знакомый политологу и социологу. Поскольку выбор этих
факторов был произведен среди большого числа элементов, которые a
priori не следовало различать, авторы не сумели до конца придерживаться
их «методологического слогана»[13] и даже забыли призыв Каллона к тому, что между
ингредиентами «не должна устанавливаться иерархия и ни один из них не может
быть выделен в соответствии со своей природой»[14].
Более того, во временной порядок событий, где нарушение
непрерывности еще более проблематично, чем то, которое может существовать между
категориями акторов и объектов, они вводят разграничение между «более техническими»
и «более политическими» фазами.
В своем тексте о португальской морской экспансии, Джон Ло
также постоянно демонстрирует свою способность различать социальные и технические
факторы: анализируя относительно устойчивую совокупность связей между орудиями,
кораблем, капитанами и т. п. Он пишет: «Одни из этих враждебных сил были
физическими (океаны), в то время как другие были социальными (мусульмане)»[15].
Также подчеркнем, что физическая реальность, океаны, нам представлена в
качестве объяснительного фактора того же порядка, что и социальные факторы в старой доброй
реалистической традиции, которая никогда не воздерживалась от соединения
социальных и технических факторов для объяснения той или иной ситуации.
Под предлогом расширения списка объяснительных факторов, Ло —
подобно Каллону и Латуру — вновь обращает свой взгляд на природу, подчеркивая,
что при объяснении технологических изменений должны быть приняты во внимание и
некоторые физические явления. Невозможно возражать против этой формы реализма,
если только она признает себя таковой и не прячется за языком «акторов-сетей».
Однако в нашу задачу не входит рассуждение об этом возврате к реализму,
блестяще проанализированному другими[16],
мы хотим лишь подчеркнуть, что использование метафор «ассоциаций» или
«привлечения» устанавливает риторическую
связь между «актантами», плохо скрывая стоящий за ними реалистический подход.
Так, Джон Ло пишет: «Попытка свести объяснение
португальской системы к ограниченному числу социальных категорий
не позволит объяснить специфику volta, caravel или
Regimento. Взгляды португальцев на солнце
или противные ветры необходимы для объяснительной работы»[17].
Хотя каждая из различных категорий, перечисленных в этих двух фразах,
подсказана скорее здравым смыслом, они заставляют думать о том, что, в конечном
счете, не так уж и сложно установить a priori различия между
социальным и техническим — противореча, таким образом, выводу текста, который
претендует на то, что выбранный подход «использует словарь, не делающий
различия между социальными, экономическими, научными, техническими и политическими
явлениями». Пожалуй, трудно не согласиться с этими утверждениями. Наоборот,
«традиционный» социолог нашел бы странным, что кто-то пытается объяснить португальскую
экспансию (или даже полеты на Луну), не принимая во внимание корабли, паруса
(компьютеры или ракеты), либо, как минимум, не признавая важность их роли. Следовательно,
он не увидел бы ничего революционного в тексте Ло о португальской экспансии. Он
мог бы быть, в крайнем случае, раздражен его напыщенным стилем. Как уже
подчеркивали Коллинз и Йеарли[18] по поводу Каллона и Латура, эта позиция
является возвратом (некоторые скажут «отступлением») к традиционному реализму,
столь изобличаемому социологами конструктивистского направления начиная с середины
70-х годов. Другой способ введения этой формы реализма заключается в
утверждении о том, что некоторые категории «полностью ускользают от описания в
терминах социологии или экономики» и что, например, в случае «социологии»
электромобиля словари этих дисциплин не способны «описать отношения между
батареей и электрическим мотором», вследствие чего «необходимо отказаться от установленного социологического анализа, который пытается идти простым путем сведения всех отношений к ограниченному набору
социологических категорий»[19].
Но кто, хотя бы на мгновение, подвергнет сомнению тот факт, что отношение между
батареей и электрическим мотором не может быть описано в терминах иных, «нежели
электрические токи и электромагнитные силы»[20]?
Это очевидно для любого, кто верит в существование материальной реальности.
Брать в расчет форму парусов, направление ветров и течений
или природу батарей и мотора всегда являлось частью метода, которому следовали
традиционные историки науки и технологии, чтобы объяснить научные, технические
и социальные изменения. В «Общей истории техники», изданной под редакцией
Мориса Дома, книге, которую с трудом можно назвать «авангардистской», мы
читаем: «На Средиземном море с давних времен были известны корабли с латинскими
парусами треугольной формы, на наклонной рее; использование этой оснастки позволило лавирование» или: «Вдоль побережья Африки, к югу от Экватора,
кораблям препятствуют ветры и течения. Это объясняет
новое использование каравелл»[21].
Было бы несложно переписать этот отрывок на более модном жаргоне и сказать, что
латинский парус и каравелла «вступили в союз» с путешественником, и что этот
последний «привлек на свою сторону» ветры и морские течения. Но это не
заставило бы нас забыть о том, что под глянцем этих слов скрывается все то же
традиционное реалистическое объяснение.
В отличие от Коллинза и Йеарли[22],
я не имею ничего против реализма этого рода, но мне не очень нравится, когда
мне пытаются его продать под видом чего-то «нового» и тем более
«контринтуитивного». Вполне возможно, что стратегия, заключающаяся в отрицании
позиции релятивизма (которая считается доминирующей) с тем, чтобы предложить
«новый» подход, имела просто-напросто неожиданный результат возврата к позиции,
которая перед тем подверглась резкой критике релятивистов: в конечном счете,
двойное отрицание есть утверждение, которое возвращает к исходной позиции.
Выступая против так называемого «социального редукционизма», Джон Ло не мог
избежать того, чтобы вновь обратиться в своем анализе к «ветрам», «океанам» и
другим «материальным» предметам… Таким образом, конечный продукт странным
образом напоминает старое вино, проданное под новой этикеткой.
Если в анализируемых здесь текстах и присутствует что-то «контринтуитивное»,
то это, возможно, тот факт, что читатель чувствует себя не совсем удобно,
находя противоречия между изложенными принципами и самим содержанием текста.
Как следует реагировать на многочисленные утверждения, заполняющие вступления и
заключения к многочисленным текстам, которые при этом не находят применения в
их основной части? Верят ли сами авторы в то, что они говорят? Рассмотрим
несколько возможных интерпретаций.
«Доброжелательная» интерпретация этого очевидного
противоречия между содержанием и объявленными принципами заключается в том, что
авторы не думают всерьез того, что они говорят, и что противоречие между содержанием
анализа и основными положениями, изложенными во вступлении, можно отнести на
счет использования авторами неудачных формулировок. Утверждая невозможность
провести различие между разными элементами, участвующими в динамике науки и
технологии, они, возможно, хотят просто указать на то, что наука и технология
не творятся в пустоте, но с помощью разных других «инструментов», и что мы не
можем судить заранее о том, каким образом агенты соединят эти различные (и,
следовательно, «гетерогенные») элементы. Таким образом, их целью является показать
нам, что между объектами и агентами существуют сложные отношения и что ни
«технологический детерминизм», ни «социальный детерминизм» не способны адекватно
понять развитие науки и технологии. Рассмотрим следующую аналогию: очевидно,
что готовый шоколадный пирог совершенно однороден и что,
глядя на него, ребенок не будет уверен в том, что пирог состоит из некоторого
числа разнородных ингредиентов, смешанных в определенной
пропорции. Однако кондитер знает, что, несмотря на внешний вид, это именно так.
Он смог бы это доказать либо с помощью химического анализа, либо просто приготовив
еще один пирог на глазах у ребенка и показав ему, каким образом смешивание
необходимых ингредиентов в правильной пропорции — не забывая, конечно, о
«секретах» шеф-повара! — придает конечному продукту совершенно однородную
структуру.
Недостаток точности, характерный для многочисленных
высказываний, касающихся роли различных факторов, в исследованиях социологии
науки и технологии происходит также от смещения смысла используемых терминов и
выражений. Когда, например, Ло пишет в заключении своего текста о португальской
экспансии, что его подход «использует словарь, который не
проводит различие между социальным, научным, технологическим,
экономическим и политическим и не делает a priori допущение, что
один из этих факторов имеет большую объяснительную силу, чем все
остальные»[23],
он не уточняет, на каком из уровней невозможно различение этих факторов —
онтологическом, эпистемологическом или методологическом. Хочет ли он просто указать
на то, что: а) список объяснительных факторов остается открытым и имеет разную
длину в каждом конкретном случае; или, скорее: б) что невозможно провести
различие между этими факторами и что, вследствие этого, никакого списка быть не
может? В то время как вторая часть процитированной нами фразы Ло предполагает
первое, ее первая часть указывает на второе! Кажется очевидным, что, как мы и
показали выше, эмпирическое описание, несмотря на утверждения об обратном,
постоянно устанавливает четкие различия между разными факторами. И если бы это
было не так, если бы эти факторы были неразличимы, то как можно было бы
говорить об их относительном весе? Говорить об
относительной значимости различных факторов имеет смысл только при условии
того, что существует возможность их сначала выделить. Эти сдвиги в значении
терминов и смещения уровней анализа не являются редкостью в дискурсе создателей
«гетерогенной инженерии». Ольга Амстердамска[24] смогла показать, с какой легкостью Латур
переключается с семиотического на расхожее значение терминов, которые он
использует таким образом, что становится невозможным установить «настоящую» позицию
автора.
Нет причин полагать, что должен существовать некий список социальных
элементов, определенное соотношение которых позволило бы объяснить некоторые
естественнонаучные элементы. Сама возможность существования двух однородных
списков, один из которых состоял бы из социальных, а другой — из несоциальных
элементов, кажется фантастической. В действительности же, напротив, мы видим,
что периферия стремится стать центром, мобилизуя все имеющиеся под рукой
средства и предъявляя права на как можно большее число ресурсов. Это явление
социального, естественного или технического порядка? Удачи тому, кто попытается
провести подобное разграничение в сложном, запутанном целом, которое не распадается
на части как раз в силу того, что соединяет максимально возможное число
гетерогенных элементов в едином центре. Без сомнения, социальные факторы там также
присутствуют, однако представляют собой лишь один из предметов изучения, а не
элементы, позволяющие объяснить целое. «Социальные факторы» являются особым
продуктом профессиональной деятельности социологов, стремящихся установить
новые типы измерений в своих институциях. Они дают различные определения тому,
что удерживает нас всех вместе. Они называют это «обществом» и пытаются
навязать свои дефиниции как можно большему числу людей, проникая в как можно
большее число профессиональных занятий (бизнес, политика, академическая жизнь,
журналистика, издательская индустрия и т. д.). Неважно, насколько
интересно то, что они делают, — оно не отличается по форме или цели от работы
всех прочих агентов, занятых в строительстве сетей. Иными словами, социальные
науки являются частью проблемы, а не ее решением. Ожидать от них объяснения естественных
наук было бы равнозначно ожиданию того, что водораспределительная компания
«объяснит» телефонные сети.
Latour B. The politics of explanation // Knowledge
and Reflexivity / Ed. by St. Woolgar. —
Довольно распространенной является также тенденция путать отношение и тождество. Так, в своем, тем
не менее блестящем, анализе серии переговоров, приведших к определению
технических характеристик американских управляемых ракет, Макензи и Спинарди не
смогли устоять перед искушением произнести в своем заключении уже ставшее
привычным заклинание о невозможности различать «политическое» и «техническое»:
«Итак, если отправной точкой нашего исследования является “технология”, то она
нас приводит к “политике”; если мы начинаем с “политики”, то она нас приводит к
“технологии”. В этом лабиринте мы в самом деле начинаем понимать, насколько
сложно отличить одно от другого»[25].
Неловкость, вызванная подобными аргументами, может быть проиллюстрирована
следующим сравнением: лейтенант Коломбо — герой моего любимого телевизионного
сериала — преследует убийцу, местонахождение которого ему не удается
установить. После серии безуспешных поисков, он резюмирует ситуацию следующим
образом: «Итак, если отправной точкой нашего расследования является “Париж”, то
он нас приводит в “Лондон”; если мы начинаем в “Лондоне”, то он нас приводит в “Париж”.
В этом лабиринте мы на самом деле начинаем понимать, насколько сложно отличить
одно от другого». Как мы видим, путаница является ни чем другим, как
результатом смешения понятий отношения и тождества: почему бы нам не заключить,
как это сделал бы Коломбо, что «Париж» не то же самое, что «Лондон», но что его
расследование предполагает существование некоторой связи
между двумя городами, и что его цель заключается в том, чтобы выяснить точную
природу этой связи? Что касается наших авторов, их анализ просто показывает,
как об этом пишет в другом месте Макензи, что «технологическое предприятие
является одновременно социальным, экономическим и
политическим предприятием»[26].
Тот факт, что рассматриваемые факторы принимают свою особенную форму в их
взаимодействии друг с другом, не ведет к отрицанию специфики каждого из них. Напротив,
лишь только взяв за отправную точку эту специфику различных факторов, мы можем
констатировать их одновременное присутствие и их взаимодействие.
Резюмируем нашу милосердную интерпретацию: авторы
анализируемых здесь текстов в действительности не хотят сказать, что
«политическое», «экономическое» и «научное» суть одно и то же и что невозможно
отличить одно от другого; просто они утверждают, что между этими или другими
элементами нельзя раз и навсегда установить иерархию, и что природа их
отношений меняется в зависимости от ситуации.
Проблема с этой интерпретацией работ социологов науки, отстаивающих
подходы в терминах «акторов-сетей» и «гетерогенной инженерии», может возникнуть
в силу того, что она недостаточно «радикальна». В действительности, можно
наблюдать частое употребление этого термина в программных текстах многих
авторов. Насколько можно судить, предполагается, что простое использование
термина «радикальный» является достаточным доказательством того, что научные
подходы, охарактеризованные таким образом, превосходят другие подходы, квалифицированные
как «традиционные», без иного объяснения — стигмат, от которого сложно
избавиться в некоторых кругах.
Поскольку наша интерпретация представляет исследования «гетерогенной
инженерии» и «акторов-сетей» в слишком традиционном свете и лишает их
новаторского характера, остается гипотеза о том, что эти авторы и вправду хотят
сказать, что невозможно различать социальное и техническое и т. д. Внешние
несообразности, выявленные выше, найдут тогда свой источник в «традиционных»
языках дисциплин, состоящих из застывших концептов и не предоставляющих
адекватных средств для анализа специфики научной практики. Отсутствие
соответствующего языка объяснило бы противоречие между содержанием текстов и
занятыми методологическими позициями. Это положение смогло бы разрешиться
только путем создания нового языка, который преодолел бы каноны отдельных дисциплин.
Этот путь, кажется, намечен в работах Пикеринга: «Я предполагаю, что научная
практика обладает свойственными ей единством и целостностью, выходящими далеко
за современные границы дисциплин <…> Хотя бы поэтому развитие концептов и
категорий в рамках отдельных дисциплин является предпосылкой к серьезному
непониманию того, что является сущностью науки. Эти концепты и категории были…
сформулированы с целью сконструировать автономный объект той или иной
дисциплины, и потому очевидна опасность нечувствительности по отношению к
явлениям, находящимся на междисциплинарных границах. Я не знаю, неизбежно ли
это, но результатом исследований в различных научных дисциплинах чаще всего являлось
конструирование стандартных дисциплинарных дискурсов (disciplinary
master-narratives), в силу чего схема, производная от одной дисциплины,
составляет объяснительную нить, на которую нанизывается все остальное»[27].
Если трудность действительно заключается в том, чтобы
найти «не-дисциплинарный» язык, нам следовало бы сначала дождаться появления
нового словаря (и новой онтологии?), прежде чем обсуждать вопрос по существу[28].
В ожидании этого можно задаться вопросом, каким образом внутри этого «большого
всë» будет возможно говорить о «науке», о «технонауке» и даже о
«техноэкономике» или о другом подобном соединении. Поскольку сплавить науку и
технологию означало бы оставить в стороне еще слишком много вещей, которые
должны быть приняты во внимание. Я не уверен, что простой факт прибавления
термина «сеть» к обиходным словам («валюта-сеть» или «текст-сеть» Каллона[29])
что-либо проясняет. В этой мании изобретать новые слова поражает то, что она
подразумевает, что те, кто использует «традиционные» категории дисциплин,
постоянно подвержены соблазну их овеществления и забывают, что речь идет лишь
об ограниченном числе аналитических различий, которые никогда не смогут объять
все аспекты того или иного явления. В конечном счете, не только наука может
обладать такими свойствами, как «единство и целостность»: они присущи и
шоколадному пирогу, что, однако, не мешает нам проанализировать его состав.
Помимо одержимости словами, которые редко являются
концептами, и поисков недисциплинарного дискурса, характерным является также
стремление, не всегда сознательное, найти некую «всеобщую» историю научной
практики. В то же время, путь к этой «всеобщей истории» не может быть проложен
через отрицание различий, но скорее через их интеграцию. Вопреки тому, что
предлагают Пикеринг, Каллон и Ло, невозможно решить проблему «целостности» или
«единства» науки или технологии (или шоколадного пирога!), просто изобретая
новые слова с целью создания некой искусственной единицы при помощи таких
терминов, как «сущность», «киборг» или «сопротивление». И хотя это решение
будет, возможно, недостаточно «радикальным» — прошу меня за это простить!, —
кажется более реалистичным, и уж во всяком случае, более целесообразным, сформулировать
такую социологию науки и технологии, которая была бы основана не только на
возможности, но и на необходимости различать (и, следовательно, определять,
хотя бы в широких границах) концепты, используемые при объяснении определенной
ситуации или проблемы. Иными словами — и об этом нельзя забывать! — дисциплина
конструирует свой объект и свои «инструменты». В ходе исследования часто приходится
заново определять ее предмет с тем, чтобы изменить его контуры, и тогда
возникает необходимость применять методы и концепты, разработанные в соседних
дисциплинах (экономика, социология труда, антропология и т. д.). Именно
это практиковали социологи науки в течение последних пятнадцати лет. Они ввели
в употребление концепты, которые использовались уже долгое время в
антропологии, социологии труда или этнометодологии, что позволило обновить
взгляд на научную практику. Этот подход открыл вначале путь «социальному»
анализу науки и технологии, который ведет сегодня к «всеобщей истории»,
захватывая аспекты, оставленные в тени предыдущими исследованиями. Тенденции
микроанализа науки были, таким образом, отмечены скорее привлечением экономического
и политического факторов (забытыми исследователями первой этнографической
волны), нежели разрушением этих макросоциальных категорий. Поощрять междисциплинарный
обмен — это одно, способствовать же путанице концептов — совсем другое. При
всем том предполагается, что мы по-прежнему хотим заниматься социологией —
вопрос, к которому нам следует теперь обратиться.
Разочаровавшись в социологии или вновь пытаясь опровергнуть, то,
что им кажется господствующей на сегодняшний день традицией[30],
Каллон и Латур стремятся нас убедить в том, что инженеры являются лучшими социологами,
чем профессиональные социологи[31].
Положение о том, что «инженеры-социологи» «развивают
эксплицитные социологические теории» с целью создания новых технологий, и что
они должны стать «образцом, к которому социолог обращался бы за вдохновением»,
представляет собой еще один типичный пример стратегии инверсии, которая, подобно
сратегии, вынудившей Ло вернуться к классическому реалистическому анализу
технологии, приводит лишь к тому, что становится вновь актуальной точка зрения
(и идеология) самих инженеров. Это не может не навести нас на мысль об
американском технократическом движении первой половины XX века, изученном В.Е. Акином[32],
который показывает, что эти инженеры не оставляли попыток преобразовать
общество с помощью своих технических знаний. После фигуры «короля-философа» нам
предлагают «короля-инженера».
Идея, что инженеры являются социологами, и здесь
основывается на игре слов, использующей различные значения слова «социология»:
произведя интерпретацию категорий акторов в терминах социологической теории,
нам затем объявляют, что эта теория эксплицитно изложена самими агентами. Можно
было бы без труда применить тот же риторический рецепт в отношении политиков и
утверждать, что президенты и премьер-министры являются лучшими «политологами»,
чем «профессиональные» политологи. Кто станет отрицать, что политики занимаются
экономикой, политической наукой или экспериментальной социологией? Они
принимают законы, устанавливающие средневековые поборы, упраздняют профсоюзы и
т. д. За этими ложными дебатами вырисовывается вопрос гораздо более важный
— и редко поднимаемый в социологии науки — вопрос о различии между категориями
акторов и категориями анализа.
Один из аргументов в пользу невозможности провести различие между
«социальным» и «техническим» заключается в утверждении о том, что реальные акты
социальных агентов выходят за рамки этих различий и что исследователь не должен
навязывать им свои категории. Тот факт, что в своем дискурсе агенты используют
присущие им категории, не вызывает возражений. Однако это не доказывает, что
категории, используемые социологами, неадекватны. В конечном счете, роль
социолога состоит в том, чтобы анализировать дискурс и
практики агентов, что было бы невозможно сделать, просто повторяя
точку зрения актора. Тот факт, что одно и то же явление может быть названо
«техническим» либо «политическим» разными агентами, конечно, поднимает вопрос о
том, почему они используют разные классификации. Но даже то, что они не
согласны между собой по поводу используемых категорий, не означает, что исследователь
не может объяснить причину их несогласия. Более того, наличие конфликтных
категорий в высказываниях агентов означает не то, что этих различий не существует,
а то, что они были выделены по-разному в зависимости от индивида или от группы.
Мы согласны с Макензи и Спинарди, когда они говорят, что исследователь не может
перенимать у агентов их различия (допустим, между «техническим» и
«политическим»). Следует добавить, что это происходит не из-за того, что
исследователь не выделяет различий, но в силу того, что он делает это
по-другому, стремясь понять причины несогласия и не допустить пристрастного
отношения к той или иной группе акторов[33].
Однако вне зависимости от того, использует ли социолог категории агентов или
другие аналитические категории, он не может не выделять различий в системе
«большого социального целого».
В общем и целом, синкретический портрет социолога,
предложенный Каллоном, Латуром и Ло, наводит на мысль о том, что инженерное
дело их интересует больше, чем социология. Они имеют полное право отдавать свое
предпочтение инженерам перед социологами, однако они должны отдавать себе отчет
в том, что, поступая таким образом, они «следуют» инженерам до такой степени,
что ставят себя в один ряд с ними, становясь их «представителями» и выразителями
их интересов вместо того, чтобы держаться от них на должном расстоянии, что
позволило бы более объективное наблюдение. Нет ничего удивительного в том, что
Коллинз и Йеарли[34] квалифицируют свою работу как «традиционную»,
осуществляя «возврат» к реалистическому способу описания науки и технологии,
тогда как Каллон и Латур говорят о своей работе как о попытке «разоблачить гегемонию ученых»[35].
Речь идет о диалоге глухих: первые выступают в качестве социологов, в то время
как вторые — как инженеры.
Объяснять… не объясняя
Попытаемся найти квадратуру круга: мы ищем объяснение естественных
наук, несколько отличное от того, что обычно называют научным объяснением. Мы
решительно отталкиваем руку помощи, протянутую нам социальными науками;
напротив, мы их рассматриваем как часть общей сети, которую мы хотим
объяснить. Мы пытаемся создать пространство, которое не располагалось бы ни
над этими сетями, ни внутри них. Мы хотим описать и разоблачить политику
объяснения, но без копирования и без привлечения других дисциплин к уже
борющемуся за свое существование переизбытку. Мы хотим быть одновременно более научными, чем науки, пытаясь отстраниться от их борьбы,
и гораздо менее научными, так как не хотим сражаться их
оружием. Наше затруднение сродни тому, какое испытывает пацифист, который несмотря
ни на что хочет быть «сильнее», чем агрессивный милитарист. Мы ищем скорее
слабое, чем сильное объяснение, но мы бы хотели, чтобы эти слабые мнения
нанесли поражение сильным… Latour B. The Politics of Explanation // Knowledge
and Reflexivity / Ed. by in St. Woolgar. — |
Выберем, наконец, нашу дисциплину и нашу социальную группу. Со
своей стороны, я выбираю социологию — не для того, чтобы «разоблачить
гегемонию ученых», но просто для того, чтобы понять те сложные и подвижные
отношения, которые связывают «науку, технологию и общество», с точки
зрения, отличной от точки зрения акторов. Ибо большинству социологов
хорошо известно, что категории, выделенные ими для того, чтобы понять динамику
изучаемого явления, суть аналитические конструкции, и что только эмпирический
анализ может показать действительную роль каждой из них в различных случаях. К
тому же, эти концепты должны четко различаться с категориями, используемыми
самими агентами.
Поразительным следствием волны микроанализа научной практики
явилось такое описание агентов, как если бы они были совершенно свободны
действовать по своему усмотрению, приводить любой довод и отвергать любое
возражение. Каллон и Латур, например, полагают, что ученые и инженеры без конца
переходят из лаборатории на завод или в кабинет министра. Иначе говоря, их
понятие «перевода», призванное помогать исследователю в наблюдении за созданием
ассоциаций, оставляет полностью в тени причины, по которым эти ассоциации
бывают удачными или неудачными, а также почему некоторые ученые (или инженеры)
достигают министерских должностей, в то время как другим не удается сделать
карьеру. Говоря конкретно: почему инженеры, вышедшие из престижных высших школ,
и инженеры, окончившие обычные факультеты, не будут иметь ни ту же самую
профессиональную карьеру, ни одинаковый доступ в кабинеты министров[36]?
Другой часто используемый аргумент в пользу полной свободы
действия агентов, присутствующей имплицитно в идее «перевода», заключается в
том, что ученые могли бы избрать для себя иное занятие. Однако мы не можем
точно знать, могли ли сами агенты всерьез рассматривать такую возможность, или
же речь идет о рационализации post factum со стороны
исследователя. Можно сколь угодно повторять, что «все могло бы произойти
по-другому», но это не объясняет, почему в действительности что-то произошло именно
так, а не иначе. Эта необычная манера аргументации во многом связана с тем, что
социологи науки адресовали свои аргументы в большей степени философам, нежели
социологам, чтобы дискредитировать позитивистскую модель науки, отрицавшую
важность социологических («внешних») факторов в научной практике. В известной мере
эта стратегия была оправдана тем, что она дестабилизировала философов науки
позитивистского направления, но, с социологической точки зрения, она мало что
объясняет. В действительности, недостаточно настаивать на случайном характере
практик: по-настоящему необходимо объяснить, что свобода действия агентов
(ученых или инженеров) в определенных обстоятельствах относительно ограничена.
Возможность представить себе различные варианты развития ситуации не
свидетельствует о том, что они могли бы что-то сделать иначе, но лишь о том, что мы
способны теперь вообразить решения, отличные от тех, к которым пришли агенты в
определенных исторических условиях.
Упорство, с которым настаивают на случайности действия, является не только следствием дискуссии с философами, но также напрямую связано с масштабом наблюдения. На уровне микроанализа, значимость объяснения отступает перед лицом сложности взаимодействий: наблюдая и описывая шахматные партии или игру в го, сложно избавиться от ощущения, что каждая партия уникальна, и что ее невозможно осмыслить иначе, чем через взаимодействия игроков. На микроуровне невозможно избежать того, чтобы исследователю не представлялся основным случайный характер этих игр. Однако согласиться с полной случайностью действия означало бы крайнюю форму «феноменологизма», который не оставляет места для структурного анализа динамики производства знания. В этом случае у исследователя нет выбора: он наблюдает отдельные случаи, как если бы речь шла о разных и уникальных партиях в шахматы или в го. Поскольку эти игры накладывают минимум ограничений на передвижение фигур по полю, делая возможным бесконечное число комбинаций, постольку эмпирические исследования, основанные на конструктивистском и этнографическом подходах, имеют смысл лишь в рамках такой модели научной деятельности, которая эксплицитно признает существование структурных ограничений и обязательных правил. Эта модель должна быть в равной мере применима к самой социологии науки. В то же время, подобная концепция рефлективности, отнюдь не приводя к саморазрушительной разновидности солипсизма