Послесловие переводчика

Переводческие послесловия — по своей сути жанр покаянный. Переводчик извиняется перед публикой, что не смог до конца выполнить свою работу — что-то в тексте осталось недопереведенным, чего-то «не удалось передать». Словом, «на самом деле это не совсем перевод» — почти как в известном логическом парадоксе, когда человек говорит «я лгу»...

С другой стороны, обычно именно то, что хуже всего поддается переводу в некотором тексте, является в нем наименее банальным, а потому более всего заслуживает внимания. И именно таким образом естественно было подойти к анализу философского текста переводчику, который сам не является философом и поэтому не берется поставить данный текст в достаточно плотный и обоснованный историко-философский ряд. Ему более приличествует сосредоточиться как раз на имманентно-непереводимом, незаемном и неперенимаемом ядре текста — тем более что в книге Делёза и Гваттари «Что такое философия?» вопрос об имманентности вообще один из самых важных.

Но начнем по порядку — с нескольких терминов этой книги, которые оказались наиболее трудными (вернее, обманчиво легкими) для передачи на русском языке.

Один из важнейших таких терминов — слово concept. Казалось бы, нет ничего легче, как буквально перевести его по внутренней форме: concept, «понятие». Философия — наука о понятиях, разве не логично?

На практике, однако, встает одно препятствие за другим. Прежде всего, Делёз и Гваттари ни разу не обыгрывают в своей книге внутреннюю форму термина concept — ни разу не ставят его в соответствие с такими родственными словами, как concevoir или conception. Зато, с другой стороны, он постоянно «рифмуется» с безусловно не подлежащими изменению терминами «проспект», «аффект» или же «перцепт». Таким образом, пронизывающая текст игра семантико-фонетических соответствий уже заставляет переводчика склоняться к «непереводному» варианту «концепт» (слово это в русском языке хоть и редкое, но все же существующее).

Дальше — больше. Логический объем (экстенсионал) «концепта» по Делёзу и Гваттари явно иной, чем у русского «понятия». Авторы настаивают, например, на том, что «наука не имеет концептов» — не переводить же «у науки нет понятий»?.. Концепт — это очень специфический вид понятий, присущий только философии, а для других сфер мысли есть другие французские термины, которыми и пользуются авторы книги, — notion, idйe...

И наконец, главное, из-за чего стоило наперекор традициям все-таки переводить concept — «концептом» (то есть в известном смысле вообще его не переводить), — это его глубинный смысл-интенсионал, связанный опять-таки с внутренней формой. Русское «понятие» — это отглагольное существительное, им выражается прежде всего процесс («понимание»), а потом уже его результат. «Концепты» же по Делёзу и Гваттари — существа «сотворенные», имеющие отнюдь не процессуальный, а пространственный характер. Они описываются как нечто хоть и изменчивое, но принципиально обозримое: у них есть «составляющие», неправильные внешние очертания, они накладываются друг на друга, соединяются «мостами»... Правда, в каждом концепте заключено некое мыслительное «событие», часто совершаемое особым «концептуальным персонажем» (не реальным мыслителем, а его внутримысленным заместителем-«заступником», вроде святого угодника на небесах), но это отнюдь не всегда событие понимания, «конципирования». Концепты множественны, возникают случайно, взаимодействуют  «по соседству» и случайно же реорганизуются с появлением новых «соседей». В отличие от образований хаоса, которые исчезают едва появившись, концепты — устойчивые сгустки смысла. Они обладают свойством «консистенции» (consistance), которому, кажется, точно соответствует русское слово «плотность», но потом выясняется, что чисто физическое значение плотности в оригинале выражается иным термином — densitй, а consistance в некоторых контекстах приобретает, напротив, абстрактно-логический, внетелесный смысл «непротиворечивости». Концепты — что-то вроде кристаллов или самородков смысла — абсолютные пространственные формы.

Сходные проблемы возникают и с другим важнейшим термином Делёза и Гваттари, обозначающим вместилище концептов, — plan. На первый взгляд, тоже как будто все просто: есть два равноправных варианта русского перевода, «план» и «плоскость», и стоящий за ними пространственный образ вполне отчетлив: плоский план прорезает, рассекает пространство хаоса, сохраняя на себе, как в геометрических сечениях, его образ — проекцию-концепт. На самом деле проекции на плане (точнее, «в плане»), конечно, бывают, но это уже не концепты, а «фигуры», например религиозные; для концептов требуется особый «план имманенции»[1], который, во-первых, является вовсе не плоским, а имеет «переменную кривизну» с «диаграмматическими чертами» и «сгибами»[2]; во-вторых, эта «плоскость» еще и объемна, обладает «толщей», которая становится особенно очевидной при анализе другого плана, родственного плану имманенции, — плана эстетической композиции. Наконец, в-третьих, этот кривой и толстый план каким-то образом «чертится», словно абсолютно плоский абстрактный чертеж или рисунок. Разные значения слова «план» — буквально-пространственное (плоскость сечения, как в геометрии или в живописи), фигурально-логическое (как говорят «в плане абстрактных предположений...»), специально-чертежное — здесь смешаны вместе; оттого в переводе нередко приходится пользоваться  не совсем естественными выражениями типа «помещается в плане», как будто план есть некое пространство, куда можно помещать пространственные объекты (с некоторой точки зрения, «план» у Делёза и Гваттари устроен именно так).

Наконец, в мире концептов и планов происходят еще и движения. Это очень своеобразные движения — «бесконечные движения мысли», с «бесконечными скоростями» «пробегающие» по плану или по составляющим концепта; разве что в науке эти движения искусственно замедляются и вводятся в рамки функций и координат. Но как бы то ни было, эти движения почти всегда анонимны, это движения без движущегося; иными словами, они бестелесны (как это подробно разрабатывалось Делёзом, вслед за античными стоиками, еще в книге «Логика смысла»). Природа таких движений и скоростей — скорее волновая, чем корпускулярная; они представляют собой волнообразные деформации плана (сгибы), а не перемещение вещественных объектов. Именно поэтому такие движения оказывается возможно наблюдать со странной точки зрения, которая обозначается французским словом survol. Взятое авторами книги у французского философа Р.Рюйе, слово это означает своеобразную вне- и одновременно внутриположную точку обзора, которая возвышена над предметом рассмотрения и в то же время не отрывается от него в иное измерение (как, скажем, в геометрии двумерная плоскость может обозреваться из трехмерного пространства), а прилегает к нему вплотную, так что «парящий полет»-survol мало чем отличается от «пробега» (parcours), совершаемого внутри плана или концепта. Причина этого парадокса, очевидно, именно в бесконечности скоростей «движений мысли»: при таких скоростях пространство деформируется и даже сокращается до нуля, как физическое пространство в теории относительности.

Деформируется в мире мышления также и время, однако Делёз и Гваттари уделяют ему несомненно меньшее внимание, чем пространству. Это продиктовано их пафосом имманентности, которым проникнута в особенности энергично-полемическая вторая глава («План имманенции»). Время, в частности время историческое, по своей сути есть категория трансцендентная, через время в мысль и входит трансцендентность (в формах религии или, скажем, феноменологии ХХ века). И потому авторы книги стремятся всюду потеснить время, отвоевать у него пространство: главные события мысли происходят не во времени, а в «межвременьях» (entre-temps), а вместо «истории» вперед выдвигается другая категория — «становление», не имеющее отношения к историческим детерминантам. Пространственный принцип торжествует в книге особенно в главе, непосредственно посвященной истории философии, — глава эта называется «Геофилософия». Незыблемая Земля, а не текущее время служит основой развития мысли; а гегелевское понятие «инобытия» перетолковывается здесь в подчеркнуто пространственных (биологических по происхождению) категориях «детерриториализации» и «ретерриториализации», помогающих объяснить и возникновение философии в Древней Греции, и типологию национальных традиций философствования в новоевропейскую эпоху, и сущностную связь современной философии с революцией и утопией (еще одно подчеркнуто пространственное понятие!), и мощную антиномию «обрамления — разобрамления» эстетического «ощущения» (в главе, посвященной искусству).

Итак, отвлекаясь от всех частных — и богатых — идей, высказанных в книге «Что такое философия?», можно сказать, что главной ее задачей является дать пространственную модель мышления и его основных форм. В заключительной главе эта модель прямо соотносится с устройством человеческого мозга; но можно назвать и два других материальных объекта, которые постоянно рассматриваются в тексте, но нигде не эксплицируются в качестве порождающих образцов. Эти два объекта — книга (с ее слоистой структурой взаимоналожения страниц) и картина   (с ее неровной, «диаграмматической» структурой мазков и сплошных цветовых масс, подробно анализируемой в седьмой главе). Авторы невысоко ценят познавательные претензии логики; сами они пользуются не абстрактно-логическими выкладками, но и не образами-«фигурами» субъективного «вчувствования»; главное у них пространственные характеристики мира, в котором, как в сезанновских пейзажах, человек присутствует лишь своим отсутствием (ср. вводимый в книге термин site — «ландшафтный вид»). Те пространственные мотивы, которые в традиционном философском дискурсе занимают второстепенное место метафор, сравнений, лексических обертонов, у Делёза и Гваттари собраны воедино, усилены, сведены в систему. Систему эту можно назвать топологией мысли, и в ее понимании главное не логика, а пространственное воображение.

В настоящей, математической топологии доказывается, кажется, такая теорема: если в торе прорезать отверстие, то через него тор можно вывернуть наизнанку. Один математик признавался, что, прочитав об этом в каком-то журнале, он несколько дней ходил и все пытался зрительно представить этот процесс выворачивания бублика через дырочку. Чем-то подобным приходится заниматься и читателю Делёза и Гваттари, а тем более их переводчику.

* * *

В задачи данного послесловия не входит общая характеристика творчества Жиля Делёза (1925—1995) и Феликса Гваттари (1930—1992). Скажем лишь для справки, что книга «Что такое философия?» (1991) оказалась последним плодом уникального сотрудничества этих двух выдающихся французских мыслителей — философа и психоаналитика. Всего они выпустили совместно еще три работы — два тома «Капитализма и шизофрении» (1972—1980) и книгу о Кафке (1975); кроме того, каждому из них принадлежит еще ряд важных сочинений, написанных единолично или в соавторстве с третьими лицами.

Публикуя русский перевод книги, столь недавно вышедшей в оригинале (хотя, увы, за эти годы оба автора успели уйти из жизни), было, конечно, нецелесообразно, да и невозможно снабжать ее подробным пояснительным аппаратом. Кое-где пояснения напрашивались сами собой, особенно в отношении некоторых рассыпанных в тексте литературно-художественных реминисценций (вероятно, это определялось внефилософскими научными интересами переводчика). Если, скажем, о фразе «Я — это другой» отечественная гуманитарная публика, очевидно, помнит, что она взята из одного из писем Рембо, то вряд ли всем известно, что Big Bang — это «большой взрыв» (одна из теорий возникновения Вселенной), что книга «Пьер, или Двусмысленности» принадлежит одному из любимых авторов Ж. Делёза Герману Мелвиллу, что Александер Лернет-Холения — австрийский писатель ХХ столетия, а упомянутый с презрительным пафосом в предисловии Мерц — скорее всего итальянский художник-концептуалист Марио Мерц (или его немецкий коллега и однофамилец Герхард Мерц; или даже оба сразу...). Как бы то ни было, мы воздержались сопровождать текст перевода какими-либо толкованиями подобного типа, и все немногочисленные переводческие примечания, которые содержатся в книге, имеют чисто прагматическое назначение — обозначать использование чужих переводов в цитатах из других авторов.

С. Зенкин